Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
К середине ужина Мартемьянов был уже довольно сильно пьян, чему Софья крайне удивилась, потому что видела его таким только один раз, во время их знакомства в грешневском кабаке. Все эти месяцы за границей Мартемьянов пил не пьянея и даже хвастался Софье, что может «выхлестать на спор» полведра водки и затем на своих ногах дойти до постели. Она верила, потому что, действительно, сколько бы Федор ни выпил, он всегда выглядел трезвым: только в глазах появлялся холодноватый блеск. Сейчас же он еще не выпил и половины своей обычной порции, а его черные глаза уже недобро сверкали из-под сросшихся бровей, и движения стали неловкими. Софья едва успела поймать опрокинутый Федором пустой бокал уже в его полете со стола. Мартемьянов даже не взглянул на это. Софья уже выдумывала предлог, чтобы поскорей уйти из ресторана, когда к их столику вторично подошел месье Клоссен.
– Очаровательная мадам Мартемьен… рискну обратиться к вам с покорнейшей просьбой. О, нет, не только от себя! Мои друзья и гости просят вас!
– О чем же? – растерялась Софья, оглядывая небольшой уютный зал и видя, что и в самом деле все, включая дам, смотрят на нее и улыбаются.
– Если только эта просьба не покажется вам бестактной… и не помешает вашему отдыху… И ваш уважаемый супруг не станет возражать… Не могли бы вы исполнить для нас тот чудесный романс, который разучивали вчера? Мы никогда не слышали такой завораживающей музыки! И такого божественного голоса! Mon dieu, весь первый этаж стоял на лестнице! Служащих невозможно было прогнать работать! Утром мне не давали покоя вопросами! Мы все, все вас просим – медам, месье, просите же мадам Мартемьен!
Маленький зал зааплодировал, мужчины даже встали. Софья автоматически поклонилась, улыбнулась – так, как когда-то улыбалась, выходя на крики «Браво!» навстречу толпе поклонников. Аплодисменты стали сильнее, понеслись крики: «Силь ву пле, мадам Мартемьен!» Машинально Софья взглянула на Мартемьянова.
– Им чего надо-то? – хмуро спросил он.
– Они хотят, чтобы я для них спела, – объяснила Софья.
– Хм… Обойдутся.
– Почему? – Софья подумала, что Мартемьянов, вероятно, усмотрел какое-то оскорбление для нее в этой просьбе, и поспешно объяснила: – Они, видишь ли, вчера слушали, как я учила романс, им понравилось. И вот теперь все… Я не думаю, что это оскорбительно…
– А, так ты сама хочешь, матушка? – В голосе Федора ей послышалась насмешка, и Софья пристально взглянула в его лицо, но он уже отвернулся к окну, коротко сказав: – Делай, как знаешь.
Софья пожала плечами. Встала, встреченная новым взрывом аплодисментов, и пошла на эстраду к оркестру.
Пианист, маленький, пожилой польский еврей, похожий на разочарованную жизнью обезьяну, обнаружил некоторые познания в русском языке, на каком он и выразил «блестящей пани Зофье» свое восхищение, а также осведомился о тональности, в которой она привыкла петь. Романс оказался ему незнаком, и Софья в двух словах объяснила особенности аккомпанемента, после чего привычно, как в театре, подошла к краю эстрады, взяла дыхание и запела.
Это был романс Чайковского «Средь шумного бала», который очень любила Анна. Софья прежде не пела этой вещи, но вчера ей вздумалось ее, наконец, выучить, чем она и занималась прилежно около часа, сама не зная, что произвела такой переполох в гостинице. Романс прекрасно ложился на ее голос, позволяя демонстрировать всю красоту кантилены, и слова Софье нравились, что для нее всегда было не менее важным, чем музыка.
Допев до конца, Софья коротко поклонилась, обернулась к пианисту, чтобы поблагодарить за превосходное сопровождение, – и не услышала собственного голоса в поднявшейся буре аплодисментов. Хлопанье и крики неслись даже в открытые окна с улицы, где уже собралась приличная толпа. Софья, подбадриваемая месье Клоссеном, вынуждена была подойти к одному из окон, раскланяться и ловко поймать букетик фиалок и большую чайную розу, еще обрызганную водой и, видимо, только что купленную. Вернувшись на эстраду, Софья первым делом нашла глазами Мартемьянова.
Он сидел за столом, тяжело навалившись на него грудью, огромные кулаки были стиснуты на белой скатерти, глаза мутно, мрачно блестели из-под бровей, и Софья отчетливо поняла, что нужно уходить отсюда. Но в ресторане поднялся такой ажиотаж, что об этом нельзя было и думать. Молодые мужчины выстроились перед эстрадой, словно воинское подразделение, и наперебой умоляли «несравненную мадам Мартемьен» не покидать их в столь прекрасный вечер. Месье Клоссен кричал, что лично встанет на колени и будет умолять мадам Мартемьен осчастливить их еще и еще. Когда же в этом гвалте послышались и женские голоса, Софья поняла, что просто так ее не отпустят и нужно что-то придумать. С трудом дождавшись относительной тишины и призвав на помощь все свои познания во французском, она поблагодарила за великолепный прием, созналась, что очень утомлена сегодня, но из уважения к парижанам готова исполнить еще одну вещь. Но только одну, а потом просит извинить ее: она очень, очень устала!
Ее сбивчивая речь была принята добродушным смехом и аплодисментами. Старый пианист спросил, какое произведение пани решила исполнить. Услышав о том, что Софья собирается петь «Мельника», он рассмеялся и попросил разрешения перевести слова для парижской публики, поскольку без понимания смысла коротенький романс терял всю свою прелесть. Это было произведение для мужского баса, но Софья, дурачась, иногда пела его в высокой тональности для Мартемьянова, который всякий раз хохотал, слушая его. И сейчас она выбрала «Мельника» умышленно, надеясь хоть так привести Федора в сносное расположение духа и удержать от скандала, который, как чувствовала Софья, был недалеко.
Старый пианист, комически тараща глаза и гримасничая, донес до зала перевод романса, после чего послышался взрыв смеха. Софья дождалась вступительного аккорда, решительно подбоченилась и запела:
Допевая последние ноты, Софья взглянула в зал и поняла, что ее старания оказались напрасными и катастрофа свершилась: Федор через весь ресторан шел прямо к ней. Под удивленные и негодующие возгласы в зале он, сильно качнувшись, поднялся на эстраду, взял Софью за руку выше кисти и довольно грубо потащил за собой. При этом он, не глядя на нее, довольно громко рыкнул сквозь зубы:
– Вот потаскуха же… Вслед за сестрицей подхватилась…
– Федор Пантелеевич, да что с тобой, господи? – тихо, чтобы не пугать удивленных людей в зале, спрашивала Софья. – Что ты делаешь, мне больно…
Она благоразумно не сопротивлялась, поскольку это было все равно что остановить на ходу паровоз. Но, когда Федор особенно сильно дернул ее, Софья, вдруг разозлившись до темноты в глазах, уперлась изо всех сил, громко выругалась очень крепким русским словом, слышанным от самого же Мартемьянова, и вырвала руку.
Он медленно, как медведь, повернулся к ней. Софья увидела его физиономию с шальными блестящими глазами… и вдруг ахнула от изумления. И, не помня себя, крикнула на весь зал:
– Федор, да что с тобой?! Ты же не пьян!
Всего на миг во взгляде Мартемьянова мелькнуло замешательство, но Софья успела заметить это, а он – понять, что она заметила. В следующее мгновение Федор опустил глаза. Хрипло разрядился сквозь стиснутые зубы длинной, бешеной матерной тирадой и, грохоча сапогами, вышел из ресторана прочь, оставив Софью посредине зала.
В ресторане воцарилась мертвая тишина. Мужчины и женщины смотрели на Софью, которой понадобилось все самообладание, чтобы как можно непринужденнее улыбнуться, извиниться, объяснить, что ее супруг недооценил воздействие на организм абсента и кальвадоса, и пообещать, что завтра она непременно, непременно еще споет для таких прекрасных ценителей русского музыкального искусства, а сейчас вынуждена их покинуть. Ее более не задерживали, проводив очень теплыми аплодисментами и словами благодарности. Месье Клоссен лично довел Софью до ее номера, поминутно извиняясь за причиненные неудобства и выражая надежду, что супруг мадам завтра переменит свое мнение.
– Это навряд ли… – задумчиво произнесла Софья по-русски, но месье Клоссен, кажется, понял, заговорщицки подмигнул ей – мол, все обойдется, – поцеловал ее еще дрожавшую руку и открыл дверь в темные апартаменты, откуда доносились феерические раскаты Марфиного храпа.
Мартемьянов вернулся глубокой ночью – к крайнему удивлению Софьи, уверенной, что он не появится, по меньшей мере, до утра. Сама она так и не смогла заснуть, безуспешно пытаясь найти хоть какое-нибудь объяснение сегодняшнему поведению Федора. Ни страха, ни злости, ни отвращения Софья не чувствовала. Было лишь досадно, что эту несуразную бурлацкую выходку наблюдали только что восхищавшиеся ее пением французы; и непонятно, отчего Федору, почти трезвому, приспичило изображать пьяную ревность. Лежа в постели с заброшенными за голову руками и глядя в фиолетовое ночное небо за окном, Софья привычно прикидывала, хватит ли у них с Марфой средств, чтобы в случае чего добраться хотя бы до Польши, а оттуда написать Анне. В это время дверь медленно открылась, и знакомая огромная фигура качнулась внутрь.