Всего за 600 руб. Купить полную версию
В окружении западных учеников Вивекананда не был недоступен для индийцев, и встречи с ним в Гималаях преображали судьбы искателей истины. Так, профессор математики в Лахоре принял санньясу под именем Свами Тиртха Рам, начал проповедовать веданту в Индии и Америке, обрел множество последователей и стал широко известен в мире, – и все это произошло под влиянием идей и личности Вивекананды. Присоединившись ненадолго к группе, будущий Тиртха Рам внимал учителю, а перед расставанием преподнес ему золотые часы. Вивекананда принял их с благодарностью, но сразу же положил обратно в карман Тиртхи Рама, пояснив: «Славный подарок, друг мой! Я буду носить их здесь – в твоем кармане…»
В другой раз Вивекананда встретил мусульманина, который по духу был подлинным адвайта-ведантистом, ибо видел мир в свете недвойственности. Тот был настолько потрясен личностью учителя, что от всего сердца воскликнул: «Свами, когда тебя начнут почитать как Аватара – воплощение Господа, не забывай, что именно я, Мохаммедан, был первым!» Горячая преданность выражалась в том, что он стал представляться учеником под именем Мохаммедананда, где «ананда» – обычное прибавление «блаженный» к имени санньясина в индуизме, а сам учитель писал: «Истина адвайты – последнее слово вероисповедания, позволяющее взирать на все религии с любовью. Для нашей родины единение двух великих систем – индуизма и ислама, сращивание головы веданты с телом мусульманства, – единственная надежда…»
Всплывали из забвения и старые имена, ибо многие, с кем Вивекананда был близок в юности, искали встречи с ним в период его громкой славы, и он вспоминал и принимал даже тех, с кем виделся лишь мельком много лет назад. Однажды, когда Вивекананда находился в Алморе, его разыскал там Ашвиникумар Датта – патриот Бенгалии, почитавшийся народом как святой. Постучав в двери, он громко позвал: «Здесь ли Нарен?» Молодой монах ответил, как положено «по уставу» отречения от мира: «Нет, сэр, Нарена здесь нет. Тот человек давным-давно умер, а есть только Свами Вивекананда!» Переговоры достигли слуха самого «покойника», и он сразу поспешил пригласить гостя в дом, который напомнил ему сцену пятнадцатилетней давности, когда Рамакришна просил Ашвиникумара побеседовать с «дорогим его сердцу Нареном», но тот куда-то очень спешил. «Нехорошо пренебрегать просьбой учителя», – заключил посетитель, не слишком рассчитывая быть узнанным, но к его изумлению Вивекананда принялся извиняться, с точностью восстановив в памяти события того дня…
Однако старые знакомые не только приходили повидаться, но и уходили насовсем – из жизни, ибо многие состарились или и вовсе «переболели» воплощением. Наибольшую скорбь вызвало у Вивекананды известие об уходе из мира Пахвари Бабы, которого он любил почти как самого Рамакришну. Выйдя к западным ученикам с письмом в руках и потемневшим лицом, он сам нарушил тягостное молчание: «Пахвари Баба завершил жертвоприношение Господу, предав священному огню свое тело!» Смысл был ясен: обычно самосожжение в индуизме совершает подвижник, достигший слияния с Господом и не нуждающийся больше в человеческом теле. Освобождение принимается окружающими с благоговением, но тень на лице Вивекананды выдавала его мнение о личном мукти…
Стремление к уединению с Матерью
Всякий раз в горах, чувствуя желание уединиться, Вивекананда оставлял учеников, избирая собственный путь, а когда он снова присоединялся к группе, то излучал духовное сияние – отблеск от контакта с Источником бытия-сознания-блаженства. Возвращаясь к беседам с западными учениками после таких отлучек, он восклицал: «Даже думать о теле – грех!» или «Проявлять силу – преступление!»
Казалось, он всегда странствовал вместе с потоком всевышней воли, которая несла его по самой стремнине, иногда захлестывая волной, и тогда он погружался в молчание. Любое мгновение могло стать для него последним, и ученики остро ощущали близость конца его земной жизни. Когда Вивекананда возгорелся желанием присоединиться к процессии тысяч преданных, совершавших ежегодное паломничество в святую пещеру Амарнатха в Западных Гималаях, они беспрекословно последовали за ним, хотя тяготы путешествия требовали воистину монашеского самоотречения.
Пещера была достаточно просторной, чтобы вмещать каменную глыбу с водруженным на ней ледяным Шива-лингамом. С телом, покрытым пеплом, и ликом, озаренным преданностью Шиве, вступил Вивекананда в пещеру и простерся перед Господом. Никогда еще при посещении святого места не испытывал он такого духовного восторга! Перед ним стоял сам бог Шива, даруя великую милость не разлучать его с телом до тех пор, пока он не завершит миссию и не выберет верный час для ухода. Но в тот самый момент тело Вивекананды было почти безжизненным, как от потрясения видением, так и от ледяного разреженного горного воздуха, и ученики вздохнули с облегчением, завидев его силуэт в проеме пещеры.
После паломничества в пещеру Амарнатха преданность Вивекананды обратилась к божественной Матери. Мощь, переполнявшая его от долгих медитаций на Великом Господе, сменилась детской тоской по матери. Постепенно погружение в себя нарастало, и Вивекананду постигло сущее безумие: он лишился сна и покоя, слыша отдаленный внутренний зов, порой ему казалось, что к нему взывает чей-то голос. Наконец Вивекананда сел в лодку и отплыл в уединенное место, взяв с собой преданного ему доктора, который никогда не вмешивался в духовный опыт. Охваченный любовью к Матери, Вивекананда предчувствовал, что пелена тонка и скоро спадет с духовного взора. И действительно, однажды вечером Мать явилась ему, когда он был сосредоточен на тьме и боли, сущих в мире, пытаясь проложить мысленный путь к скрытому за ними Единству. Все было тихо вокруг, но внутри него мир рухнул, открыв вступившую в дом Мать. Потрясенный видением «дикой радости божественного танца», Вивекананда торопливо записал в нахлынувшем восторге поэму «Мать Кали» и упал на пол, теряя внешнее сознание в состоянии Брахма-самадхи. Человек, завладевший душами тысяч людей на Западе и ставший средоточием помыслов всей Индии, беспомощно лежал в ветхом домике на склоне величественных Гималаев, подобно мертвому, но переполненный блаженством.
Когда обычное сознание вернулось к нему, Вивекананда поспешил к ученикам, но чувство близости к Матери не покидало его ни на мгновение.
Казалось, что он обезумел в почитании Кали – богини «всепожирающего времени», восклицая: «Стремитесь распознать Мать во всем зле, скорби и уничтожении, царящих вокруг. Только путем почитания Ужаса можно превзойти ужасы жизни и вступить в сферу бессмертия! Медитируйте на смерти! Пусть ваше сердце станет площадкой для кремации, на которой гордость и алчность обратятся в пепел! Тогда и только тогда Мать придет…»
Болезни терзали тело Вивекананды все сильнее и сильнее, но даже в приступах острой боли он бормотал: «Мать – больное место! Мать – чувство боли! Мать – даритель страдания! Кали! Кали! Кали!» Наставления ученикам в тот период звучали как приказы солдатам: «Отбросьте страхи! Не выпрашивайте, не заслуживайте, а завоевывайте Высшее! Заставьте Мать слушать вас! Она всесильна и способна обратить даже камни в воинов духа!»
Наконец, Вивекананда снова покинул учеников, строго-настрого запретив следовать за ним, и не появлялся целую неделю. Предаваясь суровому подвижничеству возле святилища Матери, как особый ритуал он совершал каждое утро почитание невинной дочери брахмана как живого воплощения Ума Кумари – богини Девственности. Испытывая боль, он чувствовал освобождение духа. Совершенно позабыв о миссии пророка и учителя человечества, Вивекананда словно превратился в простого набожного монаха.
Духовное преображение Вивекананды оказалось необратимым, и, снова вернувшись к ученикам, он в прежнем восторге вступил в дом, поднял руки для благословения, посыпал голову каждого цветами с алтаря богини и возвестил: «Никакого Хари Ом больше! Теперь только Мать! Весь мой патриотизм прошел. Все прошло. Теперь только Мать! Я всего лишь дитя…» Присев на подушки, он поведал ученикам, как в полуразрушенном храме, оскверненном мусульманами, в нем возник порыв духа защищать Мать. Но стоило ему помыслить о сыновнем долге, как свыше раздался глас самой Матери: «Так ведь это я тебя защищаю повсюду!» Потрясенный прозрением в истину отношений с Богом, «защитник» устыдился своей гордыни.
В те дни он получил и иной странный опыт, привнесший беспокойство в его душу. Некий факир, ученик которого чудесным образом избавился от лихорадки после посещения Вивекананады, прогневался и решил наслать на него магические чары, заставив страдать от рвоты и головокружения. Черная магия и впрямь сработала, но вызвала в Вивекананде ответный гнев не на факира, а на себя и Мать, ибо что значило его единение с Богом, если на него могут воздействовать силы зла? Вопрос этот, остававшийся без ответа, довел его до состояния подлинного кризиса, когда он постиг все убожество своей преданности Богу… Мать не нуждалась в нем, как он ясно видел теперь, а лишь он сам отчаянно нуждался в ней! Перед прозрением в истину померкло все – миссия, спасение человечества, творение добра в мире.