Голос моего сына Лидуся берегла больше, чем свои руки. Она, к примеру, заставляла Валерия, будто ребенка, спать днем.
-- Тихий час, -- объявляла она. -- Как в детском саду!
И объясняла мне:
-- Во сне он не разговаривает. Надо, чтоб связки полностью расслабились, отдохнули.
Лидуся придумала новую программу: "Романс наших дней". А концертные программы и становились для нее программами непрерывных действий.
-- Почему-то к слову "романс" хочется добавить эпитет "старинный". А мы докажем, что этот жанр не только живет, но и процветает! Конечно, в творчестве всего нескольких композиторов. Но таланты никогда толпами по земле не бродили. "Кучка" была... И сейчас наберется.
-- "Могучая"? -- спросила я.
-- Достаточно мощная.
-- Публика все же предпочитает романсы старинные и классические, --робко высказала я свое опасение.
-- Современное тоже может быть классическим, -- не возразил, а как бы разъяснил мне Валерий. -- Стасов не боялся возводить на пьедестал живых. Если они заслуживали... Но не только критики должны возводить -- и исполнители тоже.
-- Наши гастроли это докажут! -- темпераментно подхватила Лидуся.
Я поняла, что снова пора в больницу.
"Зависть обвиняет и судит без доказательств", -- прочла я у одного мыслителя. Предельно мобилизованная на защиту сына от зависти, я продолжала вооружаться раздумьями знаменитостей, страдавших когда-либо от нападений завистников. Страдали, как я выяснила, фактически все... Каждый имел своих гонителей. Правда, имена страдавших сохранили века, а имена нападавших бесследно канули в Лету. Но страдавшие об этом не знали и этим не могли утешаться...
Я имела право презирать и ненавидеть завистников, потому что сама ни в каких случаях и никому не завидовала. Кроме, пожалуй, людей преклонных лет, не отягощенных недугами своего возраста, не нуждающихся в посторонней помощи и не изнуряющих своим бессилием родных и близких. Я думала: "Мне бы такое!..." Но такого мне не досталось. Еще не достигнув старости, я досрочно приобрела ее боли и немощи.
Гастроли дуэта, казалось, хотели помочь мне: благодаря им я регулярно укладывалась в больницу.
Из детского сада пришлось уйти... Проститься с моей работой означало проститься с детьми. А это, я думаю, труднее, чем с конструкциями, чертежами и кабинетами. В течение долгих лет я опять и опять как бы начинала жить заново: когда учишь произносить слова, и сама этому учишься, а когда помогаешь постигать окружающее, и сама постигаешь его по-иному... Не разлучаясь с детьми, чудится, не расстаешься и с собственным детством. А разлучившись, с грустью наверстываешь те годы, которые -- такой возникал мираж -- отделяли тебя от твоего настоящего возраста.
-- Вам нужен покой! -- убеждали врачи.
Но, став пенсионеркой и еще не привыкнув к этому состоянию, не слыша больше произносимое десятками младенческих голосов то призывно, то жалобно, то просто с нежностью. "Анна Александровна!", я покоя не обрела. Потому что не с должностью, не со службой рассталась, а с детьми.
Предстояла и очередная разлука с сыном. "Романсу наших дней" предоставили не только "авторитетнейшие географические точки", как говорил администратор "Что? Где? Когда?", но и лучшие, "самые престижные", по его словам, концертные залы. Одна разлука печально состыковалась с другой. Стыковка не была плавной и незаметной, она отозвалась в моем организме таким нервным толчком, что, слушая очередную репетицию новой программы, я стала помимо воли все глубже погружаться в свое любимое старинное кресло, в котором, как мне грезилось еще с малых лет, можно было спрятаться, укрыться от беды и невзгод. Постепенно я начала утрачивать ощущение мелодии, а потом и звуков вообще.