Но она не была в упоении. Наоборот, припоминала оплошности и не романсы, которые просили повторить на "бис", а те, что тянули за собой недолгие, разрозненные хлопки. Лидуся четко отличала хлопки от аплодисментов.
-- У великих были романсы замечательные и совершенно замечательные, --утверждала она. -- Но не было "проходных"... Проходными их сделало наше исполнение.
Она изучала, исследовала, подводила итоги. Это требовалось для программы дальнейших действий.
-- Некоторые считают, что успех должен нарастать, как бы созревать по ходу концерта. И в конце спелым плодом падать к ногам исполнителей! --помню, сказала она. -- Движение "по нарастающей"?... В общем стратегическом аспекте это подходит. Но для данного конкретного концерта -- ни в коем случае. Триумф от первого до последнего номера -- вот какую цель надо преследовать. Ее, вероятно, нельзя достичь. Но и не стремиться к ней тоже нельзя!
Она выдвинула перед собой и Валерием программу-максимум. Полумаксимум или минимум Лидусю никогда не устраивал. А Валерий был лишь талантливым "исполнителем"... В том числе и ее воли.
"Пусть лучше идет на поводу у этой воли, прокладывающей ему путь, --уверяла я себя, -- чем у своей собственной, не закаленной тщеславием!"
Конечно, созревавшие по ходу концерта плоды успеха падали прежде всего к ногам Лидуси. Она проповедовала равноправие аккомпаниатора и певца, но равноправие несколько нарушалось в пользу аккомпаниатора... Восстанавливать его Валерий не собирался. И я проявляла терпимость, поскольку не сомневалась, что терпение мое во благо сыну. А это благо было тем, ради чего я дышала и превозмогала болезнь.
Выступление на чужом выпускном вечере пять лет назад Валерий и Лидуся посвятили памяти Марии Теодоровны. И на своем выпуском балу они повторили репертуар старых пластинок. В этом была признательность доброй наставнице, но и Лидусин маневр:
-- Никто не должен думать, что тогда, в первый раз, мы спекулировали на ее имени.
-- Разве мы тогда повторяли старые пластинки... для чего-нибудь? --удивился Валерий.
-- Какой бред! -- Большие темные глаза Лидуси предельно растянулись, сузились от неискреннего возмущения. Наигранные чувства всегда выражают себя чересчур наступательно. -- Какая чушь!... Но эта чушь может кое-кому прийти в голову. Ты думаешь, чем выше по лестнице славы, тем легче общение? Со зрителями -- да, безусловно. Но с коллегами -- наоборот!
-- Да все уже забыли о том первом разе, -- благодушно возразил мой сын.
-- Ошибаешься... Сейчас многие в уме восстанавливают наш лауреатский путь, анализируют секрет достижений: с чего начинались, как развивались?... А мы в этом зале начали с благодарности Марии Теодоровне и простимся словами благодарности. Мы ничего не делали хитроумно! И не изменились от того, что победили на конкурсе... Понимаешь?
-- Впитывай в себя ее рассуждения! Ее ход мыслей... Это беспроигрышный ход! Ходить по-своему с твоим характером небезопасно, -- убеждала я сына.
Эти мольбы, обращенные к нему, часто выражал и мой взгляд: "Впитывай, впитывай..." Вероятно, он не очень умело, так сказать, по складам читал то, что было написано на моем лице. За Лидусиной же предприимчивостью следовал по инерции и любви, но не в мыслях. Я чувствовала, что он возлагает надежды исключительно на свой голос и Лидусино музыкальное руководство. А остальному ее руководству подчиняется без вдохновения.
Лидуся тоже прежде всего уповала на свой музыкальный дар и на трудолюбие, которое было бы непостижимым даже для некрасивой женщины, а для красивой было, на мой взгляд, попросту уникальным. К тому же она умудрялась ни на мгновение не забывать о том, что и с внешней красотой нельзя обращаться небрежно.