Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Капитан с повязкой дежурного по полку прошел вдоль столов.
— Не привыкли? — участливо спросил он и усмехнулся. — Ладно. Это я отдам старослужащим. Съедят… Повар!! Этим — набери почище!
На второе к серым рожкам было мясо. Мясо на десятерых помещалось на дне миски посреди стола. В коричневом мучном соусе плавало по кубическому сантиметру вареных жил на каждого. Размяв зубами, их следовало глотать целиком.
— Окончить прием пищи! Встать, выходи строиться!
В баню запускали повзводно — пятнадцать минут на помывку. Две шайки холодной воды на человека — горячей не было.
— Товарищи курсанты! Получаем обмундирование!
Подручные розовощекого сержанта кинули в середину предбанника по две связки гимнастерок и галифе. Образовалась клумба из голых задниц с торчащими ногами. Пытались выбрать получше и долго менялись среднестатистическим размером. Опрошенные и переписанные размеры одежды и обуви каждого, собранные предварительно, никого не интересовали.
— Форму надо уметь носить! — давил улыбку сержант, любуясь парадом чучел.
Потом менялись пилотками и сапогами.
Понесли со склада железные разборные койки с панцирными сетками и долго собирали их в два этажа. С другого склада тащили тюфяки. С третьего табуретки и тумбочки. Получили белье, обтягивали койки одеялами, постигая идеальную прямоугольность кирпича.
— Па-ачему возимся?! Батарея, строиться! Сейчас пойдем на оружейный склад получать оружие.
На складах за рядами колючки и дерновой обваловкой нагловатый высокопоставленный прапорщик отделил жестом штабель ящиков. По пять «калашниковых» в ящике, по два магазина из другого ящика: расписался, стал в строй.
— Товарищ прапорщик — а мне? — Четверым не хватило.
— Что для вас выписали — я дал.
— А как же мы… — расстроились безоружные воины.
— Во дурни. Да вам же лучше: таскать не надо, чистить не надо.
— А стрелять? — недоумевали лишенцы.
— С чего ты собрался стрелять, курсант? Ты артиллерист! Что надо — тебе все дадут.
В казарме составили автоматы в пирамиду оружейки, писали фамилии на бумажках, искали чем клеить, искали в стройчасти полка замок и ключ для решетки.
— Па-че-му подворотнички не подшиты?!
— Не успели, товарищ майор!
— Что значит «не успели»?! Три наряда вне очереди! Старшину ко мне!
— Э-э… нет старшины, товарищ майор.
— Трах-тибидох-бздень! Что значит нет?!
— Еще не назначили, товарищ майор.
— Я вам назначу. Вы у меня побегаете. Разгильдяи, раз.....яи, раз......аи, ....ки, .....бы!! Всей батарее — час строевой после отбоя!
Поужинали. Типа обеда без рассольника.
— Почему обувь не чищена?!
— Только получили, товарищ подполковник.
— Так что?!
После ужина подшивали подворотнички и расчищали шершавые сероватые сапоги.
— Кру-гом! Почему задники не чищены?!
Обувь следовало чистить перед походом в столовую: проверяли. Чистота рук не интересовала никого.
— На прогулку! Выходи строиться!
— Запевай!
В осатанении мы заревели с чувством, одобренным майорами:
Если бы из майоров сделали дрессировщиков, ни одна собака не встала бы на задние лапы. С третьего раза они подозрительно приказали повторить строчки:
Велели сказать слова, матерились с удивительной естественностью и громкостью, и гоняли из конца в коней плаца, вскрикивая, как истеричный частушечник:
— И — р-ряз! И — р-ряз! И — рязь, два, трии!..
Да-да: так выбивается гражданская дурь и салагам дают «по́нять службу». Мы просто чувствовали внутреннее перерождение: делались злыми, тупыми, бесчувственными и исполнительными.
— На вечернюю па-верку! — в две шеренги! — ста-ановись!
После поверки нам назначили старшину. В холодной сырой казарме он инспектировал наматывание портянок. Затем отрабатывали складывание формы на табуретках. Затем он поднес к глазам часы и скомандовал:
— Отбой!
О господи, не может быть, вздохнули мы и стали расстегиваться.
— А-ат-ставить! На выполнение команды «Отбой!» дается тридцать секунд! Построились! И-и-и… отбой!
Предписанные распорядком двадцать три часа давно миновали. Мы тренировались в молниеносном скидывании штанов, равнении сапог перед линией табуреток и вскакивании на второй ярус.
— Завтра продолжим, — ободрил старшина и в полночь отпустил грешные души на покаяние.
Мы тщательно убедились, что он ушел, и вынесли резолюцию по текущему моменту.
— Ни-и хуя-а себе вделись!.. — сказали мы. — А завтра что — скальпы снимать будут, или грудью амбразуры затыкать?..
Простыни были сырые, койки неудобные, в желудках бурчала дрянь, и заснуть невозможно. Полчаса пытались, пока ушли в отруб.
Это была преамбула.
А вот и амбула…
В половине первого, только мы заснули и провалились, раздался крик:
— Бытырея! Пъдъемъ! Тревога!
Мата столь дружного и массового никто не слыхал. В сумме проклятий должна была провалиться Вселенная, самоликвидироваться Бог, и только офицеры предназначались гореть вечно с вырванными гениталиями.
— С-суки!
— Да сколько, блядь, можно!
— В один день!
— Забыли «Потемкина», гады!
— К стенке золотопогонников! Да здравствуют трудящиеся!
Мы спрыгивали друг на друга, тыкались мордами в железные углы коек и пихали ноги мимо сапог.
— С оружием — строиться на плацу!
И тут мы стали спросонок замечать что-то неладное. Во-первых, темно: выключено даже ночное освещение, даже у тумбочки дневального. Во-вторых, темно за окнами, на плацу, и во всем полку темно. В-третьих, в гарнизоне происходит какое-то движение: бегают, топочут, приглушенно командуют, перемещаются ротными колоннами… И во всем этом какое-то беспокойство, суета, чтобы даже не сказать паника.
В тесноте выхода кто-то уже наделся глазом на компенсатор АКМа переднего: в ужасе всхлипывая, просит доктора. На лестнице второго этажа мат, грохот, скатывается ком тел, приборов и оружия. На плацу столпотворение. Проталкиваются массами, пытаясь расширить себе пространство и построиться. Всеобщее беспокойство.
О-па. В ворота въезжают грузовики, с них спрыгивают резервисты: старые мужики в штатском, с суровыми недобрыми лицами.
В парке взревывают танки и тягачи. Доносится характерный лязг гусениц.
Никто ничего не знает, тревога растет: в воздухе пахнет войной. Это безотчетное чувство: война. Военный на нее запрограммирован. Эта программа тут же подается из подсознания. Любая тревожная неизвестность чревата возможной войной.
Вокруг плаца и по гарнизону мечутся лейтенанты, как овчарки. Собирают личный состав. Личный состав взводов наполовину из кавказского пролетариата. Те, кто не сумел откупиться от армии. Они демонстрируют достоинство: ленивы, спесивы, малоуправляемы. Свой шик: автомат любят волочить за ремень, чтоб ложа обскребалась по асфальту.
Тянутся минуты; проходит час, другой. Однако, ничего страшного не происходит… Густеет слух: это весь полк подняли по тревоге. Учения. Неужели слава богу…
Мы сразу веселеем. То есть происходящее не есть целенаправленный садизм по отношению лично к нам. Ну, так отлично: посмотрим, развлечемся.
Моросит мелкий дождь. Когда он стихает — тут же жрут комары. Ничего! Лишь бы не было войны.
Полк на плацу стоит и стоит. Грузовики с резервистами едут и едут. Толстые заспанные мужики, частично поддатые: ночь на воскресенье. Их разводят по ротным коробкам, на них не застегивается выданное обмундирование.
В парке сумятица. Половина тягачей и танков не заводится. Технику, стоящую на консервации, срочно снимают. А она стояла по принципу: «не тронь — не сломается». У кого-то слито из баков все горючее. У кого-то распущена гусеница. Орут из-за очереди на выезд из парка. В воротах танк размял полевую кухню, у повара истерика. Везде каша, неразбериха, нервозность…
Через три часа разрешают курить на плацу! Да. В это самое время немцы бомбили Киев. 22 июня. Ночь на воскресенье…
— Враги нам уже лишние, и так конец всему.
— Если без войны такой хапарай, то война — просто тотальная катастрофа.
— В случае ядерного удара взять автомат на вытянутые руки, чтобы не закапать мундир расплавленным металлом.
— Действия по тревоге: завернуться в простыню и ползти на кладбище.
— Р-разговорчики в строю!
Армян с мингрелами кончили вылавливать по деревенским кустам и согнали на плац. В парке геройским решением повалили два пролета забора и кончают выводить ту технику, которая движется.