Всего за 149 руб. Купить полную версию
Так и мы те двенадцать,
кому от руки его пасть предстояло
по жестокому слову отца его, так же и мы
плыли сами в себе, точно в темных
и хрупких лодчонках,
по морям беспокойным во чреве
своих матерей,
что едва ковыляли
на сбитых, опухших ногах
под тяжелою ношей,
не цариц, а безродных невольниц:
ту купили, ту приняли в дар,
ту с войны привели
или выкрали у бедняков.
Девять месяцев минуло
к берегу мы подошли,
как и он, в тот же час,
и причалили, точно как он,
и вдохнули воздух чужбины.
Мы младенцами были, как он,
и кричали, как всякий младенец,
и, как он, беззащитны мы были,
но только стократ беззащитней:
ибо он появился на свет долгожданным,
а нас не желали.
Мать его породила
наследника царского рода,
а матери наши
просто дали приплод
опростались, как всякая живность
жеребится, ягнится, щенится, телится,
выводит цыплят и приносит помет.
У него был отец;
мы же невесть откуда взялись
словно крокус иль роза,
а то еще как воробей,
что родится из грязи.
Наши судьбы сплелись с судьбою его воедино.
Был он малым ребенком и мы
так же были детьми и росли,
как и он, но иначе:
как игрушки его и зверушки,
сестрички его понарошку,
подружки по играм.
Мы смеялись, как он, и резвились, как он,
хоть и были
голоднее, чем он, и смуглее,
в веснушках от солнца,
без мяса к обеду.
Он считал нас по праву своими,
зачем бы ему ни сгодились:
оберечь, накормить его, вымыть его,
позабавить,
укачать-усыпить его в утлых лодчонках
собственных тел.
Мы не знали, играя с ним там,
на прибрежных песках
каменистого козьего острова, нашей Итаки,
что ему суждено обернуться для нас
хладнооким убийцей.
Если б знали
решились бы мы утопить его сразу?
Ибо дети не знают пощады,
и каждому хочется жить.
Нас двенадцать, а он был один.
Отчего ж не решиться?
Нам достало б минуты;
никто б ничего не заметил.
Удержали б головку его, еще без вины,
под водою
ручки маленьких нянек
пока еще тоже невинных.
Мы б остались ни в чем не повинны
в глазах господина:
мы б сказали волна виновата.
Смогли б или нет?
Но об этом спросите Сестер, что прядут
лабиринт свой кровавый,
воедино сплетая мужские и женские судьбы:
ведомо им лишь одним,
как могло б измениться течение жизни,
ведомы им лишь одним
наши сердца.
А от нас не дождетесь ответа.
XI
XI
Елена разрушает мою жизнь
Со временем я привыкла к новому дому, хотя власти в нем у меня было немного: Эвриклея и моя свекровь заправляли всеми домашними делами и принимали все решения по хозяйству. Одиссей, естественно, управлял царством, а его отец Лаэрт время от времени вмешивался, то оспаривая, то поддерживая решения сына. Как обычно, все в этом семействе соперничали за то, чье слово имеет больший вес. И соглашались между собой только в одном: уж никак не мое.
Особенно тяжело приходилось за обедом. Слишком много было при итакийском дворе подводных течений, слишком много обид и затаенного недовольства со стороны мужчин и слишком много тягостных умолчаний в связи с моей свекровью. Если я пыталась заговорить с ней, она отвечала, но никогда не глядела мне в лицо, а обращалась к скамеечке для ног или к столу. И ответы ее неизменно были жесткими и рублеными, как и подобало при беседе с мебелью.
Вскоре я поняла, что благоразумнее будет держаться в стороне от дворцовой жизни и ограничиться заботами о Телемахе, насколько позволяла Эвриклея. «Вы и сами еще почитай что дитя, говорила она, отнимая у меня младенца. Дайте-ка я присмотрю за нашим милым малюткой. А вы ступайте, развлекитесь».
Но я не знала, чем мне развлечься. О том, чтобы бродить по скалам или по берегу в одиночестве, словно какая-нибудь девчонка из бедняков или рабыня, не могло быть и речи: выходя из дворца, я брала с собой двух служанок (мне нужно было поддерживать репутацию, а за репутацией жены царя всегда следили самым пристальным образом), но они держались в нескольких шагах позади меня, как того требовали приличия. Шествуя в своих разноцветных одеяниях, я чувствовала себя призовой лошадью на параде: моряки пялились на меня во все глаза, а горожанки перешептывались. Подруги моего возраста и одного со мной положения у меня не было, так что эти прогулки не приносили особого удовольствия и со временем становились все реже.
Иногда я сидела во дворе, пряла шерсть и прислушивалась к доносившемуся из пристроек смеху и пению служанок, занятых домашними делами. Если шел дождь, я перебиралась со своей пряжей на женскую половину дворца. Там, по крайней мере, я была не одна: несколько служанок постоянно работали за прялками. Кстати говоря, прясть мне нравилось. Это было медленное, размеренное и успокаивающее занятие, и, когда я бралась за него, никто, даже свекровь, не мог обвинить меня, что я сижу сложа руки. Правда, она и так не говорила ни слова, но я-то понимаю, что такое молчаливый упрек.