Всего за 70 руб. Купить полную версию
Добрый вечер, господин директор, скромно произнес я.
Добрый вечер, Ширваншир, ты пришел в себя после экзаменов?
Да, господин директор. Но потом я пережил сильное потрясение.
Что произошло?
Ну, в связи с лепрозорием. Мой кузен Сулейман побывал там. Он, знаете ли, служит лейтенантом в Сальянской воинской части. Ему нездоровилось, и мне пришлось поухаживать за ним.
А что же случилось с лепрозорием?
Разве вы не знаете? Прокаженные вчера совершили побег и ринулись в город. Против них развернули две части Сальянского полка. Прокаженные захватили два поселка. Солдаты окружили эти поселки и стреляли во всех без разбора. В данный момент все дома сжигаются. Правда, ужасно, господин директор, что лепрозорий перестал существовать? Обезображенные, разлагающиеся куски плоти, упавшие с больных, лежат за городскими воротами. Их поливают нефтью и сжигают.
На лбу директора выступили капельки пота. Он, наверное, думал о том, что наступил момент попросить министерство о переводе в более цивилизованное место.
Какая ужасная страна, какой ужасный народ, хрипло произнес он. Теперь-то вы видите, дети мои, как важно иметь опытное правительство и быстро реагирующие магистраты.
Класс окружил директора и, ухмыляясь, слушал его лекцию о пользе порядка. С лепрозорием было покончено. Нашим последователям придется разработать новую собственную версию.
А знает ли господин директор о том, что сын Мухаммеда Гейдара уже учится во втором классе в нашей школе? невинно спросил я.
Что-о-о? Глаза директора полезли на лоб.
Мухаммед Гейдар был проклятием школы. Он оставался в каждом классе по три года. В шестнадцать лет он женился, но продолжал ходить в школу. Его сын в девятилетнем возрасте пошел в ту же самую гимназию. Сначала счастливый отец попытался скрыть это. Но однажды маленький пузан подошел к нему во время большой перемены и, уставившись на него большими невинными глазами, произнес по-азербайджански:
Папа, если ты сейчас же не дашь мне пять копеек на шоколадку, я расскажу маме, как ты списал задачи по математике.
Жестоко опозоренный Мухаммед Гейдар надрал наглецу уши и попросил нас рассказать директору при первом же удобном случае о своем отцовстве.
Вы хотите сказать, что у ученика шестого класса Мухаммеда Гейдара есть сын, который учится во втором классе? спросил директор.
Да, он просит у вас прощения и хочет, чтобы его сын стал таким же образованным, как он сам. Очень трогательно видеть, как распространяется тяга к западному образованию.
Директор покраснел. Он молча задавался вопросом, насколько обучение отца с сыном в одной школе противоречит правилам гимназии. Однако так и не пришел ни к какому решению. Таким образом, отцу и сыну было разрешено осаждать и дальше этот бастион западной науки.
Открылась маленькая дверь. Десятилетний мальчик отодвинул тяжелые шторы и ввел темнокожих слепых музыкантов из Ирана. Держась за руки, музыканты прошли в угол зала и уселись на ковре. Их редкие инструменты были изготовлены много веков тому назад в Иране. Раздалась заунывная музыка. Один из музыкантов поднес ладонь к уху классический жест восточных певцов. В зале воцарилась тишина. Раздался полный восторга удар бубна, и певец запел фальцетом:
Твой стан подобен персидскому кинжалу,
Уста твои словно пылающий рубин.
Будь я турецким султаном, стала бы ты суженой моей,
В косы твои вплетал бы я жемчуг,
Целовал бы пятки твои,
В чаше золотой преподнес бы сердце свое.
Певец умолк, но песню подхватил громкий и резкий голос другого. С ненавистью в голосе он пел:
Открылась маленькая дверь. Десятилетний мальчик отодвинул тяжелые шторы и ввел темнокожих слепых музыкантов из Ирана. Держась за руки, музыканты прошли в угол зала и уселись на ковре. Их редкие инструменты были изготовлены много веков тому назад в Иране. Раздалась заунывная музыка. Один из музыкантов поднес ладонь к уху классический жест восточных певцов. В зале воцарилась тишина. Раздался полный восторга удар бубна, и певец запел фальцетом:
Твой стан подобен персидскому кинжалу,
Уста твои словно пылающий рубин.
Будь я турецким султаном, стала бы ты суженой моей,
В косы твои вплетал бы я жемчуг,
Целовал бы пятки твои,
В чаше золотой преподнес бы сердце свое.
Певец умолк, но песню подхватил громкий и резкий голос другого. С ненавистью в голосе он пел:
Но каждую ночь
Ты, как мышь, крадешься
Через двор в соседний дом.
Бубен безумствовал. Кяманча рыдала. И уже третий певец страстно запел:
Он шакал, он неверный.
О горе, о несчастье, о позор!
На минуту воцарилась тишина. Затем через три-четыре такта мягко и романтически нежно запел четвертый:
Три дня я точил свой кинжал,
На четвертый заколол врага,
Искромсав его.
Я переброшу тебя, моя любимая, через седло,
Повяжу лицо свое платком войны
И умчусь с тобой в горы.
Рядом со мной стояли директор школы и преподаватель географии.
Какая ужасная музыка, мягко произнес директор. Звучит как рев кавказского осла в ночи. Интересно, есть ли какой-нибудь смысл в словах?
Нет, наверное, так же как и в музыке.
Я уже хотел на цыпочках уйти от них, но почувствовал, как зашевелилась тяжелая дамасская портьера за моей спиной. Я осторожно оглянулся. За портьерой стоял старик с белоснежными волосами и странными светлыми глазами. Слушая музыку, он плакал: его превосходительство Зейнал-ага, отец Ильяс-бека. Его мягкие руки с толстыми голубыми венами дрожали. Эти руки не могли даже написать имя хозяина, но управляли семидесятимиллионным состоянием. Я отвернулся. Он был простым крестьянином, этот Зейнал-ага, но понимал в искусстве пения больше преподавателей, выпустивших нас в свет. Песня закончилась. Музыканты принялись играть кавказскую танцевальную мелодию. Я огляделся. Учащиеся сбились в группы и пили вино, даже мусульмане. Я не пил. Девочки, сестры и друзья наших одноклассников, щебетали по углам. Среди них было много русских девочек с русыми косами, серыми или голубыми глазами и напудренными сердцами. Они говорили либо только с русскими, либо с армянами или грузинами. Приближение же мусульман их смущало, они хихикали и, ответив скороговоркой, отворачивались. Кто-то заиграл на пианино вальс. Директор закружил с дочерью губернатора.