Всего за 349 руб. Купить полную версию
Наши хозяева о многом собирались нас расспросить. Они хотели больше знать об Америке, о ее масштабах, культуре, политике. Тут мы начали понимать, что Америка – это очень сложная страна для простых объяснений. Начать с того, что в ней есть много такого, чего мы сами не понимаем. Но мы объяснили, как устроена у нас власть – каждая ее часть контролируется другой частью. Мы попытались объяснить нашу боязнь диктатуры, наш страх перед предоставлением лидерам слишком большой власти. Мы разъяснили, что наша система устроена так, чтобы никто не получал слишком много власти, а если бы он ее получил, то не смог бы долго сохранять. Мы согласились с тем, что из-за этого наша страна развивается медленнее, но такой подход, безусловно, позволяет ей работать более уверенно.
…Наша система устроена так, чтобы никто не получал слишком много власти, а если бы он ее получил, то не смог бы долго сохранить.
Они задавали вопросы о заработной плате, об уровне жизни, о том, как живет трудящийся человек. Есть ли у простых людей машины? В каких домах они живут? Ходят ли их дети в школу и в какие школы?
Они говорили об атомной бомбе и о том, что они не боятся ее. Сталин сказал, что атомное оружие никогда не будут использовать в военных целях, и они доверяют его словам. А один человек заявил, что все, что может бомба, – это разрушать города.
– Но наши города уже разрушены, – продолжал он. – Что еще тут можно сделать? И если к нам вторгнется враг, то мы сумеем защитить себя так же, как мы справились с фашистами. Мы будем биться в снегу, в лесах, в полях…
Они с тревогой говорили о войне, потому что хлебнули ее в полной мере. Они спрашивали:
– Могут ли США напасть на нас? Неужели нашему поколению придется снова защищать свою страну?
Мы отвечали:
– Нет, мы не думаем, что Соединенные Штаты на вас нападут. Мы не знаем, но нам никто об этом не говорил, мы не думаем, что наши люди хотят на кого-то нападать.
Здесь тоже пишут много недостоверного об Америке, потому что у русских тоже есть свои «желтые» журналисты. Да, у них тоже есть корреспонденты, которые пишут, мало что зная о своем предмете…
Мы поинтересовались, откуда им стало известно, что мы могли бы напасть на Россию. Ну, отвечали они, мы это узнаем из ваших газет. Некоторые ваши газеты постоянно пишут о нападении на Россию, а некоторые – о том, что они называют превентивной войной. А для нас, говорили они, превентивная война – это такая же война, как и любая другая. Мы успокоили их тем, что не верим в то, что пишут эти газеты, и что обозревателей, которые говорят только о войне, нельзя считать истинными представителями американского народа. Мы не думаем, что американский народ хочет с кем-то воевать.
И тут посыпались старые, старые вопросы, которые всегда возникают в таких беседах:
– Тогда почему ваше правительство не возьмет под контроль эти газеты и тех людей, которые говорят о войне?
И нам пришлось снова, как и много раз до этого, объяснять, что мы не верим в контроль над печатью. Мы считаем, что правда все равно победит, а контроль просто загоняет проблемы внутрь. Мы предпочитаем давать этим людям возможность до конца дней своих открыто говорить и писать о своей позиции, нежели загонять их в подполье, где они будут изливать свой яд тайно.
Здесь тоже пишут много недостоверного об Америке, потому что у русских тоже есть свои «желтые» журналисты. Да, у них тоже есть корреспонденты, которые пишут, мало что зная о своем предмете, которые идут в атаку с пишущей машинкой наперевес.
Глаза у нас слипались, мы просто умирали от усталости и в конце концов были вынуждены извиниться и отправиться спать. Сегодня я очень много ходил, и недавно сломанное колено начало нестерпимо болеть. Мышцы сзади натянулись, как веревки, и я едва смог наступить на ногу. Ненавижу лежать, но тут мне пришлось на некоторое время прилечь.
Перед сном мы еще немного поговорили. Если между Россией и Соединенными Штатами начнется война, то эти люди будут считать нас злодеями. В силу пропаганды ли, страха ли или еще по какой-либо причине, но если начнется война, они будут обвинять нас. Они говорят только о вторжении в свою страну, и они боятся этого вторжения, потому что у них уже был такой опыт. Снова и снова они спрашивают нас:
– Нападут ли США на нас? Отправите ли вы свои бомбардировщики, чтобы уничтожать нас?
И никогда никто не говорит: «Мы пошлем наши бомбардировщики» или «Мы вторгнемся…»
Я проснулся рано и стал дописывать свои заметки. Нога задеревенела так, что я не мог на нее наступить. Я сел за стол у окна и стал наблюдать за людьми. Движением на улице управляла девушка-милиционер; она была в сапогах, синей юбке, белом кителе с форменным поясом и в маленьком кокетливом берете. Черно-белой полосатой палочкой она направляла потоки военных грузов. Красотка!
СССР. Украина. Киев. 1947
Я смотрел на женщин, которые шли по улице. Они двигались, как танцовщицы, несли себя легко и красиво. Многие из них просто прелестны. Большая часть невзгод обрушивалась на этих людей из-за того, что их земля богата и плодородна, а потому привлекает внимание захватчиков. Представьте себе территорию Соединенных Штатов, полностью разрушенную – от Нью-Йорка до Канзаса – вот это примерно и будет территория Украины, которая подверглась разрушению. Представьте себе, что здесь погибло шесть миллионов человек, не считая солдат, то есть пятнадцать процентов населения, – и вы получите представление о потерях Украины. С погибшими солдатами потери будут намного больше, шесть миллионов из сорока пяти – это потери только среди мирных жителей.
Здесь есть шахты, которые никогда не откроются снова, потому что фашисты сбросили в них тысячи тел убитых. Все промышленное оборудование на Украине было разрушено или вывезено, и теперь, пока не изготовят новое, все здесь делается вручную. Каждый камень и каждый кирпич на восстановление разрушенного города приходится брать и переносить руками, ибо здесь нет бульдозеров. К тому же, проводя восстановительные работы, украинцы должны одновременно производить продукты питания, потому что Украина – главная житница страны.
Здесь говорят, что во время уборки урожая людям не до праздников, а теперь как раз время уборки, так что на фермах нет ни выходных, ни отгулов.
Этим людям предстоит колоссальная работа. Нужно отстроить множество зданий, а для этого сначала нужно снести развалины. На то, что бульдозер расчистил бы за несколько дней, при работе вручную приходится тратить недели, потому что бульдозеров у них пока нет. Восстанавливать придется буквально все, и делать это надо быстро.
Мы прошли через взорванный и разрушенный центр города на то место, где после войны были повешены служившие фашистам садисты. В музее нам показали планы нового города. Мы все больше понимали, как жизненно важна для русских вера в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Модель нового города была выполнена в гипсе. Грандиозный, сказочный город предстояло построить из белого мрамора – классические линии, огромные здания, колонны, купола, арки, гигантские мемориалы – все будет из белого мрамора. Директор музея направлял указку на разные здания. Здесь будет Дворец Советов, а здесь – музей. Как же без музея?
СССР. Украина. Киев. 1947
Капа говорит, что музей – это церковь русских. Им нравятся величественные и богато украшенные здания. Они любят помпезность. В Москве, где нет никакой нужды в небоскребах, поскольку город стоит на равнине и просторы здесь практически бескрайние, тем не менее планируется строительство высотных зданий в нью-йоркском стиле, хотя, повторю, в отличие от Нью-Йорка в этом нет необходимости. Они возводят свои города медленно, с упорством муравьев. А пока приходится жить среди руин, среди разбитых и разрушенных домов, люди – мужчины, женщины и даже дети – идут в музей, чтобы посмотреть на гипсовые города будущего. В России всегда думают о будущем. Об урожае будущего года, об удобствах, которые будут через десять лет, об одежде, которую очень скоро сошьют. Если какой-либо народ и научился жить надеждой, извлекать из надежды энергию, то это русский народ.
СССР. Украина. Киев. 1947
После знакомства с гипсовым макетом будущего восстановленного города, который существовал только в планах, мы попали в древний монастырь, высеченный в скалах[12], колыбель православия и центр монашества. Монастырь имел великолепный вид, его здания и фрески восходили к двенадцатому веку. Когда пришли фашисты, здесь хранилось множество религиозных сокровищ, а перед бегством из города фашисты вывезли большую их часть и разрушили здания огнеметами. Теперь это груда разбитых камней и рухнувших куполов, на осколках которых остались фрагменты фресок. Он не будет восстановлен – это просто невозможно сделать. Его строили столетиями, а теперь его не стало. Между разрушенными зданиями земля поросла сорняками. В полуразрушенной часовне перед разбитым алтарем мы увидели женщину в рваной одежде, которая ничком лежала на земле, а в открытые ворота, через которые когда-то могли проходить только царь и члены царской фамилии, проковыляла полупомешанная женщина с дикими глазами. Она постоянно крестилась и что-то бормотала.