Дуглас Престон - Богохульство стр 19.

Спейтс разорвал конверт, ковырнув бумагу лакированным ногтем, извлек единственную купюру, поднес ее ближе к свету и внимательно изучил.

– Десять тысяч долларов, – медленно прочитал он.

Кроули осмотрелся по сторонам и вздохнул с облегчением: в этой части ресторана они до сих пор сидели одни. О сдержанности и хороших манерах преподобный как будто не имел понятия.

Спейтс все крутил бумажку в руках.

– Десять тысяч долларов, – повторил он.

– Надеюсь, не поддельная? – полушутливым тоном спросил лоббист.

Преподобный вернул купюру на место, засунул конверт в карман пиджака и, не отвечая на вопрос собеседника, произнес:

– Знаете, сколько у меня затрат? Каждый день христианских трудов обходится мне в пять тысяч долларов. Неделя – в тридцать пять. А год – почти в два миллиона.

– Суммы внушительные, – ровным голосом произнес Кроули.

– Вашей проблеме я посвятил целый час своего драгоценного времени. В пятницу я собираюсь снова поднять этот вопрос. Смотрите «Америка за круглым столом»?

– В обязательном порядке. – Кроули знал о связях Спейтса с кабельным христианским каналом и о ток-шоу, в котором он участвовал, однако не смотрел это шоу ни разу в жизни.

– Буду говорить об этом еще и еще раз, – произнес Спейтс. – Пусть вся страна содрогнется от праведного христианского гнева.

– Очень вам благодарен, преподобный.

– Сами понимаете, что десять тысяч долларов за подобное одолжение – капля в море.

Чертов святоша, подумал Кроули. Он ненавидел иметь дело с подобными пронырами.

– Простите, преподобный… Мне казалось, мы оговорили конкретную и окончательную сумму.

– Так оно и есть. Я оказал вам единичную услугу и беру столько, сколько запросил. А теперь предлагаю долгосрочное сотрудничество. – Спейтс поднес бокал к влажным губам, выпил остатки коктейля, поставил бокал с кубиками льда на стол и вытер рот.

– Я подкинул вам блестящую идею. Есть смысл развить ее, даже… гм… без дальнейших вложений извне, – проговорил Кроули.

– Мой друг, речь об истинной войне, о защите веры. Мы сражаемся с безбожниками на нескольких фронтах. Я в любую минуту могу сменить местоположение. Если вы желаете, чтобы я боролся на вашем участке, будьте добры, вкладывайте в операцию требуемые средства.

Официант принес бифштексы из вырезки. Свой Спейтс попросил хорошо прожарить. Его кусок мяса за тридцать девять долларов напоминал по цвету, размеру и форме хоккейную шайбу. Преподобный потер руки и наклонился над тарелкой. До Кроули с секундным опозданием дошло, что его сотрапезник благодарит Господа за еду, а не нюхает ее.

– Что-нибудь еще, джентльмены? – спросил официант.

Спейтс поднял голову и взял бокал.

– Повторите. – Он проводил удаляющегося официанта внимательным взглядом слегка прищуренных глаз. – По-моему, этот человек – гомосексуалист.

Кроули глубоко вздохнул, чтобы не выходить из себя.

– Какого рода сотрудничество вы предлагаете, преподобный?

– Дайте подумать. Надо сделать так, чтобы и вы, и я оставались довольны.

Кроули терпеливо ждал.

– Скажем, пять тысяч в неделю, с тем условием, что я буду упоминать об «Изабелле» во время каждой проповеди и посвящу ей по крайней мере одно ток-шоу.

Ну, уж нет, подумал Кроули.

– Десять тысяч в месяц, – твердо сказал он. – При условии, что во время каждого выступления вы будете говорить о проекте не менее десяти минут. Что же касается ток-шоу… Первое посвятите «Изабелле» полностью, а на всех последующих можете просто упоминать о ней. Платить я буду в конце месяца, после проделанной работы. А оформлять платежи как благотворительные вклады по всем установленным правилам и прикладывать к каждому соответствующее письмо. Это мое первое, последнее и единственное предложение.

Преподобный Дон Т. Спейтс печально взглянул на собеседника. Внезапно его лицо расплылось в радушной улыбке, а на стол легла, вновь демонстрируя оранжевую шерсть, веснушчатая рука.

– Бог отблагодарит вас, мой друг.

Глава 13

Во вторник рано утром, перед завтраком, Форд сидел на кухне в своем домике и изучал стопку досье. Естественно, незаурядные умственные способности никого не спасают от превратностей судьбы. Однако на долю здешних ученых их выпало больше, чем можно было вообразить. Кто-то в детстве страдал от крайней нужды, кому-то достались непутевые родители, кто-то не мог определиться с половой ориентацией, многие познали на собственном опыте, что значит нервный срыв, двое даже становились жертвами банкротства. Тибодо уже в двадцать лет поставили диагноз «пограничное личностное расстройство», и она с тех самых пор «сидела» на специальных медпрепаратах. Чеккини подростком вовлекли в некую религиозную секту. Эдельштайн время от времени впадал в глубокую депрессию. Сен-Винсент был алкоголиком. Уордлоу страдал посттравматическим стрессовым расстройством после того, как в пещере, в афганских горах Тора-Бора, на его глазах его командиру отстрелили голову. Тридцатичетырехлетняя Коркоран успела дважды побывать замужем и дважды развестись. Иннс получил строгий выговор с занесением в личное дело за то, что спал с пациентами.

Одной Рей Чен было как будто нечего скрывать. Ее мать, китаянка, много лет назад переселилась в Америку и теперь владела рестораном. Долби тоже вроде бы казался относительно нормальным, если не заострять внимания на том, что он родился и вырос в одном из самых неблагополучных районов Уоттса, и на том, что его брат, случайно получив пулю в уличной перестрелке, был парализован.

Досье Кейт тоже изобиловало неприглядными подробностями. Его Форд читал с нездоровым увлечением и чувством вины. Ее отец спустя некоторое время после их расставания покончил жизнь самоубийством: потеряв работу, выстрелил себе в висок. Мать стала быстро сдавать, а в семьдесят лет, перестав узнавать даже собственную дочь, угодила в специальную лечебницу. После ее смерти Кейт на два года исчезла. Заплатила вперед за съем квартиры в Техасе и куда-то уехала. Где она жила и чем занималась все это время, ни ФБР, ни ЦРУ так и не выяснили, что поражало и озадачивало Форда. На их многочисленные вопросы Кейт отказывалась отвечать, поэтому ей даже не хотели давать допуск к секретной информации, связанной с «Изабеллой», но эту проблему решил Хазелиус. Понятное дело, почему. У них с Кейт была связь. Похоже, их единила больше дружба, нежели страсть. Роман закончился мирно и по взаимному согласию.

Отодвинув папки, Форд поморщился при мысли, что он по указке правительства вторгается в чужую личную жизнь, и задумался, как, долгие годы работая в ЦРУ, мирился с подобными мерзостями. Уединение в монастыре изменило его больше, чем ему казалось.

Направляясь сюда из Вашингтона, досье Хазелиуса он лишь бегло просмотрел, а теперь раскрыл его и принялся изучать куда более внимательно. Перечисленные в нем события шли в четком хронологическом порядке. Перед глазами Форда строчка за строчкой вырисовывалась вся фантастическая жизнь физика-гения. Как ни удивительно, Хазелиус был выходцем из весьма обычной довольно состоятельной семьи среднего класса, проживавшей в Миннесоте, куда его предки переселились со Скандинавского полуострова. Хазелиус был единственным ребенком владельца магазина и домохозяйки – людей добропорядочных, ничем не приметных и набожных. Странно, что в столь заурядных условиях родился и вырос такой многогранный талант. Гениальность Хазелиуса проявилась еще в раннем детстве. В семнадцать лет он с отличием окончил университет Джона Хопкинса, в двадцать – защитил докторскую в Калифорнийском технологическом, в двадцать шесть профессорствовал в Колумбийском, а в тридцать получил Нобелевскую премию.

Несмотря на свои блестящие академические заслуги, Хазелиус вовсе не походил на скучных теоретиков и слуг науки. Студенты в Колумбийском университете обожали его за остроумные шутки, сангвинистический темперамент и интригующую склонность к мистицизму. Он играл буги-вуги и страйд на фортепиано в составе группы «Кваркстеры» в одном баре на Сто десятой улице. Послушать его собирались толпы очарованных студентов. Порой они всей компанией, под его предводительством, ездили в стриптиз-клубы. Он разработал теорию «необъяснимого притяжения» ценных бумаг и обзавелся миллионами, но вскоре продал свою идею одному фонду комплексного рискового инвестирования.

Получив Нобелевскую премию за работу по квантовой диспозиции, Хазелиус с легкостью взял на себя роль «наследника Ричарда Фейнмана, светила физической науки». Он опубликовал не менее тридцати статей о несовершенстве квантовой теории, пошатнув основы ее основ. Получил награду и медаль Филдса, доказав третью лапласовскую гипотезу, и стал единственным лауреатом Нобелевской и Филдсовской премий. Список его поощрений дополнил Пулитцер, присужденный за сборник необыкновенно поэтичных стихов, сочетавших в себе выразительность языка, математические уравнения и научные теоремы. Он разработал программу по оказанию медицинской помощи девочкам в Индии, в тех ее районах, где больных девочек по традиции оставляли умирать. Программа предусматривала и краткий образовательный курс, направленный на изменение общественного отношения к женщине. Хазелиус вложил не один миллион в кампанию против женского обрезания в Африке. И запатентовал изобретение новой мышеловки – более эффективной и вместе с тем гуманной (тут Форд от души посмеялся).