Во время переправы он держал себя очень мужественно и не выказывал страха, хотя единственный из всей нашей группы не умеет плавать. Сейчас он полон пережитых впечатлений.
— Когда я уезжал, — произносит он задумчиво, — жена мне говорила: «Будешь на Памире — не лазай по горам». А вот рек-то она не предусмотрела!
Я пишу дневник. Колыбай и Ураим садятся против меня на корточки и смотрят. Их лица принимают все более удивлённое выражение. Они никак не могут понять, как может человек так долго писать.
Наконец Колыбай не выдерживает молчания. ….
— Твоя кибитка где стоит? — спрашивает он.
— В Москве.
— В Москву из Ташкента далеко ехать? Целый день?
— Четыре дня на машине.
Колыбай и Ураим изумлены. И по непонятным мне ассоциациям Колыбай вынимает из кармана удостоверение, из которого видно, что он — старший вьючник 37-го отряда и имеет право носить винтовку.
— Ставь ещё печать, — говорит он, — пусть знают, что я большого начальника через реку перевёл.
Большим начальником на Памире называют Горбунова.
Вечереет. Лагерь засыпает…
Когда мы проснулись утром, рёва реки почти не было слышно. У краёв отмелей обнажилась влажная тёмная галька. Вода значительно спала.
Навьючив вещи на верблюдов, мы тронулись в путь. У берега Колыбай долго искал брода. Русла были все же глубоки и течение стремительно.
Наконец мы приступили к переправе и, к удивлению, довольно легко перешли все семь русел. Только однажды один из верблюдов начал терять упор и жалобно закричал. Общими усилиями мы вытащили его на берег.
Итак, переправа окончена. Мы едем рысью вдоль скал к лагерю, и наши лица расплываются в довольные улыбки.
Мы переезжаем ещё одну реку — Малый Танымас. На её берегу под скалами раскинуто несколько палаток. Возле них аккуратными рядами стоят десятки вьючных ящиков. Это — базовый лагерь нашего отряда.
Небольшой ручеёк падает с отвеса и образует водоём с чистой прозрачной водой. И, выделяясь свежей зеленью листвы на сером фоне скал, растёт над лагерем развесистая кудрявая берёзка.
Маленький человек, с весёлым взглядом синих глаз и затаившейся в задорных уголках рта лукавой усмешкой, встречает нас у палаток. Это — начальник административно-хозяйственной части нашего отряда Дудин. У большого казана хлопочет Алёша, молодой парень, сухопарый и нескладный, похожий на страуса. И Дудин и Алёша — в трусиках. Их тела покрыты крепким горным загаром.
Мы рассаживаемся на камнях вокруг импровизированного из вьючных ящиков стола. С приятным ощущением миновавшей опасности мы принимаемся за обед.
Рядом с нашим лагерем стоит юрта 37-го отряда. Колыбай, сидя на камне, переобувается. Сейчас он поведёт назад через реки караван, вернувшийся порожняком со строительства. Станция строится в 40 километрах отсюда на леднике Федченко на высоте 4300 метров у перевала Кашал-Аяк.
К нам подсаживается Розов. Он совсем не похож на героя, этот худощавый, скромный, розовощёкий человек, уже двадцать раз переправлявшийся в этом году через Саук-Сай и Сельдару. Он молчалив и задумчив. Из него трудно выжать слово.
Беседа вращается конечно вокруг переправы.
— И в гражданскую войну, когда с басмачами дрались, — говорит Розов, — от рек не меньше народу гибло, чем от пуль.
В течение четырех лет Розов, будучи командиром полка, сражался против басмачей: он участвовал и в том бою, в котором был убит главный курбаши басмаческой армии, бывший турецкий министр Энвер-паша, прожжённый политический авантюрист, пытавшийся здесь, в Средней Азии, поднять знамя газавата, священной войны против неверных, и сплотить под этим знаменем всех врагов советской власти.
Время от времени мы прерываем нашу беседу и меняемся местами, пересаживаясь вокруг стола по часовой стрелке.