Всего за 29.95 руб. Купить полную версию
В раннем детстве я гулял с фребеличкой-немкой Марией Вильгельмовной. Почему-то у врачей, населявших наш дом, дети были, преимущественно, женского пола, что, как утверждали взрослые, указывало на то, что не будет войны. Как они были неправы, – оказывается, не все приметы сбываются. Мои гуляния омрачались тем, что в нашу группу, кроме меня, входили три девочки, которые предпочитали играть с куклами, закапывать подземные клады из листочков и стеклышек и совершенно игнорировали мои предложения играть в войну. Единственная игра, которую я разделял с ними была диаболо – эта игра была в то время модной.
После прогулок с фребеличкой в Первомайском парке, я отправлялся во двор и отводил душу с несколькими мальчиками, не очень рекомендованными мне для знакомства. Там мы обсуждали уже вопросы чисто военного содержания: из чего лучше делать эфес шпаги – из картона, из резины или из консервной банки и что лучше на войне – три пушки или один танк.
Там же, во дворе, проходили какие-то строительные работы. И тут меня ожидала первая неожиданность. Когда закопали все ямы, приехали грузовики с квадратами дерна и за два дня весь склон горы оказался покрыт зеленой травой. Я рассказывал с ужасом маме, что нас обманули, что траву, оказывается, совсем не нужно выращивать. Ее можно купить в магазине и поставить на землю.
Когда окончились строительные работы, пришли электрики и начали лазить по столбам. Мне удалось подобрать несколько кусков алюминиевой проволоки толщиной почти с карандаш. Я обнаружил, что она достаточно мягкая, отрубил кусок, загнул один конец колечком, как ручка, а второй расплющил. Получилась отвертка, совсем как настоящая. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я начал изготовлять эти отвертки в большом количестве. Когда я сделал их пятнадцать штук, то разложил их на шкафчике в кухне и очень гордился своими достижениями. В это время у нас перестало закрываться кухонное окно – заело шпингалет, который тогда делали по всей высоте окна. Мама позвала столяра. Он осмотрел поломку, сказал что ничего страшного, что нужно немного подогнать. Мама в это время вышла из кухни. И тут он взял одну из моих отверток. В его руках она тут же согнулась пополам, он взял вторую, она скрутилась у него как штопор, он взял третью, то же самое. И тут он произнес целый набор слов, большинство из которых мне строго запретили повторять. Тирада закончилась словами: «Ты, пацан, лучше меня не слушай. Но интересно, какой это идиот изготовляет эту дрянь. Пойду, возьму нормальный инструмент». О том, кто является этим идиотом-изготовителем, я смолчал, но в дальнейшем эту деятельность прекратил. В моем шестилетнем возрасте это было простительно.
В общем, эти неприятности были настолько незначительными, что они почти не омрачали мое довольно приятное существование. Отцу в это время предложили кафедру в Харькове. Он там и жил, а в Киев приезжал один раз в два месяца, обычно на праздники. Я с нетерпением ждал его приезда. Во-первых, он привозил разные интересные вещи: железную дорогу, лыжи, во-вторых, мы обязательно шли с ним в цирк на Николаевской, в третьих, мы поднимались с ним на последний этаж дома Гинзбурга, где была мастерская дяди Миши.
На площади Калинина мы с мамой переходили Крещатик, когда отправлялись куда-нибудь по делу. Дела были приятные, не совсем приятные и совсем неприятные. Приятными были дневные походы в кинотеатр (Пятое Госкино), когда там шли детские фильмы, и не только. На утренние сеансы меня, после некоторых уговоров, тоже пускали. Так я с мамой три раза смотрел «Большой вальс». Немного дальше находился маленький кинотеатр «Хроника», где на утренних сеансах пускали мультипликаты, пользующиеся большим уважением среди моих сверстников.
К менее приятным походам через площадь Калинина я отношу походы в Музыкальный переулок. Мы доходили по Крещатику до Прорезной, поднимались до Музыкального переулка и шли к Консерватории, где я брал уроки игры на фортепиано у Евгении Владимировны Френкиной, супруги нашего дирижера Канерштейна, считавшейся одним из лучших педагогов. Собственно уроки ничего особенно неприятного из себя не представляли. Неприятным были последующие требования дома – сидеть по два часа в день за пианино и штудировать гаммы и пьесы Гедике.
И, наконец, самым неприятным было посещение в том же Музыкальном переулке профессора Шварцберга, человека, как я впоследствии сказал маме, очень коварного и лживого. К нему водили всех детей вырезать гланды. Когда я с ужасом открыл рот, он посмотрел и сказал: «Ну, слава Б-гу, никаких гланд нет, ничего вырезать не нужно, только небольшое покраснение, сейчас мы его смажем, и все пройдет. Открой пошире рот, мы должны его зафиксировать, чтобы легче было смазать». Было больно, и я пришел в себя уже тогда, когда увидел тазик, в котором в крови плавали небольшие, как монетки, штучки. Я хотел возмутиться, но говорить мне запретили, я хотел зареветь, но он тут же сообщил, что мне уже принесли мороженое, что я могу есть его сколько захочу, и что домой я поеду на машине, что машина уже ждет у подьезда. Реветь перехотелось. В этом возрасте такие небольшие уловки докторов быстро забываются.
Спал я обычно часов до восьми утра, проснувшись, бежал на балкон и звал своих родичей, которые жили в доме напротив, кричал им «Доброе утро!» и выяснял через дорогу, какие новости. Если было солнце, можно было не кричать, а просто посветить зеркальцем, и тетя Зина тут же выглядывала в окно.
В это утро меня разбудила сестра Ира часов в семь с криками: «Война! Война! Вставай скорее!» Я ей, конечно, ответил: «Что за дурацкие крики? Дай поспать! И вообще, я с девочками в войну не играю!» Она продолжала меня трясти, и в конце концов до меня дошло, что война настоящая, и мне стало страшновато.
Через день наша жизнь в корне изменилась, но стала она значительно интереснее. Из нашего подвала выселили какую-то контору, окна заделали какими-то мешками, в подвальных помещениях поставили топчаны и раскладушки (все-таки дом врачей), и мы туда переехали. То-есть переехали условно. Жили мы дома и спускались только во время бомбежки, а на ночь брали одеяла и шли туда спать. Это было таинственно и увлекательно – в больших подвальных помещениях размещалось сразу много семей. Все интересы моих сверстников резко изменились. Мои приятели утверждали, что нам бояться нечего, так как близко от нас на крыше здания Совета Министров стоят зенитки, и немецкие самолеты боятся тут летать. После очередной бомбежки я отпросился у мамы погулять ненадолго в скверик у театра Франко с условием, как только завоет сирена, бежать в подвал. На самом деле мы с ребятами побежали вверх к Институтской на Печерск посмотреть, действительно ли стоят на крыше Совета Министров зенитки. Зениток мы так и не обнаружили, но по приходу нам здорово влетело.
Жизнь в подвале мне очень нравилась. Мои подруги по совместным прогулкам с Марией Вильгельмовной – Нора и Бетя настаивали, чтобы мы играли с ними в «госпиталь». «Смотрите, – говорила Нора, – вокруг раскладушки, совсем как в госпитале. Вы будете ранеными, а мы медицинскими сестрами». Эта игра нам-мальчикам не нравилась. – Очень скучно и неинтересно. Мы начали обследовать подвал. В одном конце дверь была закрыта только на засов. В этой комнате оказалось много разных выключателей (я тогда не знал еще слово рубильник). В общем – настоящий космический корабль – это нам подходило. Но на следующий день нас там обнаружил комендант и повесил на дверях замок. В другом конце подвала мы обнаружили еще более интересное помещение в котором было много труб и кранов. Здесь мы начали играть в подводную лодку. Через день появился дядя Коля – наш сантехник, столяр и вообще, мастер на все руки.
– А вы тут что делаете? – тут он меня узнал. – А, изготовитель отверток. Сколько уже продал? В общем так, пацаны, можете играть, но здесь ничего не трогать. Запирать я эту комнату не могу. Вдруг что случится. Война. Воду надо перекрыть, а меня на фронт заберут. Доехало? Но чтобы ни одного крана ни-ни.
Отец в это время был в Харькове. У него появилась приятельница – его соавтор-архитектор и дочка, почти моя ровесница. Я всего этого понять не мог. Мы были втроем с мамой и моей тринадцатилетней сестричкой Ирой, и рассчитывать на чью-либо помощь маме не приходилось. Мама не хотела дольше ждать. Она собрала небольшой чемоданчик, который несла сама, сумку для Иры и сетку для меня с самым необходимым, и мы отправились на вокзал. На вокзале была большая сумятица, в кассу стояли очереди, но билетов в кассе не выдавали. В общем, к концу дня мы оказались в каком-то вагоне-теплушке без окон, набитом людьми, сидящими на полу. У стен было несколько скамеек. На одной из них нам уступили место. В Харьков мы ехали трое суток. Здесь было совсем неинтересно. Обстановка была сложной. Натянули несколько занавесок. Горшком разрешили пользоваться только мне, как самому малому. Ирина с мамой бегали в туалет на остановках, а я в это время сидел один и дико переживал. Кипяток приносил нам в чайнике один сердобольный старичок.