Однажды вечером Борис Васильевич "поймал" по УКВ Ленинград; диктор сообщал утренние ленинградские новости, перечислял обычные успехи и достижения, а Борис Васильевич забеспокоился, достал из яранги свой портфель, развернул "Смену" от будущего ноября и крепко призадумался - "Где же он сейчас, сегодня, двадцать шестого августа?"
Ведь в это время он был в Ленинграде и получал разнос от начальства за то, что вовремя не сдал чертежи по энергетической установке ВПУ-ГС-112/07?! Разнос он помнил отлично, ведь он тогда обиделся на Дмитрука и хотел подать заявление по собственному желанию. Если же он раздвоился дурацкой ночью на Васильевском острове, то каким образом оба Бориса Васильевича сольются в одну личность?
Странно, очень и очень странно...
Неужели его жизненный путь разойдется с путем того Бориса Васильевича, который сейчас переминается с ноги на ногу в кабинете ведущего конструктора?
Послать самому себе в Ленинград письмо, предупредить, чтоб ни в коем случае он не пил бы с Кронидом Собакиным вечером двадцать четвертого ноября? Но он сам себе не поверит! Кто может поверить такой ерунде?! А если поверит, то куда денется он, ныне сидящий у костра Ы-Кунг'ола?!. И не получал он в то время никаких писем!
У Бориса Васильевича разболелась голова.
Звон в ушах перешел в низкое надсадное гудение, и с этим гудением показался в лощине между двух плоских сопок медленно ползущий вездеход ГАЗ-81 на гусеницах.
Пока вездеход объезжал небольшое озерко, преградившее ему прямой проезд к стойбищу, Борис Васильевич с мучительной болью в затылке припоминал какого-то бородатого ханыгу с неспокойными, бегающими глазами, который подсел к их сто лику в "Ротонде", неестественно и громко смеялся и все просил у Бориса Васильевича спичек, мол, прикурить надо, а сам не прикуривал...
Кронид сидел как раз между Борисом Васильевичем и незнакомым ханыгой, обнимал их обоих за плечи и рокочущим баском успокаивал: "Да хватит вам собачиться, ребята. Я вас обоих люблю. И тебя, Боря, и тебя, Борода, - он свел их лбами над разложенным на столе "уловом" Кости-заиньки. - Ну, успокоились? Было бы из-за чего? А то спички не поделили... Нас же рать, ребята! Нас целая рать, и потому наш лозунг - "Нас - рать!.." Давай, Борода, доставай еще фуфырь. Видишь, корешок мой на тебя обижается. Надо выпить мировую..."
Борис Васильевич поскреб подросшую бороденку и поднялся вместе с Иваном Ефремовичем навстречу подъехавшему вездеходу.
7.
Иван Ефремович, по-старчески переваливаясь с ноги на ногу, подбежал к стаду, взмахнул маутом - аркан на какую-то долю секунды застыл в воздухе черной молнией над порослью оленьих рогов, - вытащил из стада упирающуюся яловую важенку и подвел ее к стойбищу.
Из вездехода уже вылезали люди: старший зоотехник Александр Семенович, пожилой, со слезящимися глазами в дряблых кожаных мешочках и над, и под глазами; ветеринар-практикант Юра, красивый юноша лет двадцати; шофер, он же оператор кинопередвижки Семен Холуйко и лектор по внутренним и международным делам областного Дома политпросвета Андрей Андреевич Рвинов, степенный, медлительный крепыш.
Они все поочередно, по старшинству поздоровались с Иваном Ефремовичем и познакомились с Борисом Васильевичем, причем первый - Андрей Андреевич чуть замешкался и не сразу пожал протянутую Борисом руку, словно раздумывал, стоит ли ему, представителю идеологического актива, вести себя запанибрата с разными бичами, но тут же на лету сообразил, что бич-то работает в народном хозяйстве и, следовательно, уже не бич. А последний не по возрасту, по иерархии, - шофер Холуйко вдруг схватил Бориса Васильевича за грудки, поднял вверх на полметра и захохотал, довольный своей силой; "Экий ты щуплый, паря! Тебя Ванька Кунголов одним ягелем, что ли, кормит?! Ха-ха-ха!"
- Однако, почему ты Борис Самохин?
Удивился старший зоотехник Александр Семенович и полез в карман за блокнотом.
- Твоя фамилия Синяхин, Владимир Петрович Синяхин... вот записано?!
- Нет, Самохин я, Борис Васильевич. У меня паспорт есть!
Показал Борис Васильевич начальству свой паспорт.
- Меня на Синяхина в самый последний момент заменили, он ногу, кажется, сломал. Я пастухом с ноября... ой, нет, с семнадцатого июля работаю. Иван Ефремович подтвердит!
- Однако, работает Боря! Хорошо работает! - заступился Ы-Кунг'ол.
- Ладно, однако, напишешь еще заявление на работу. Я там ведомость переправлю... Дай-ка паспорт! - потребовал Александр Семенович: - Досрочно освобожденный? Нет? А почему штампа погранзоны нет? Нарушение паспортного режима! Где временная прописка? Опять нет?.. Ух, однако, возни с вами...
Он убрал паспорт Бориса Васильевича в свой карман и пожаловался представителю идеологического актива:
- Однако, какими кадрами производительность поднимать? Молодежь не идет в тундру. Город ей подавай. Лифт - телефон!.. Ладно, я улажу с погранцами! - обронил он Борису. - Сделают тебе все штампы... Ужинать давай, Ы-Кунг'ол! Водка есть, выпьем с дороги!
Семен Холуйко схватил важенку за рога, чуть загибая ее голову назад, к позвоночнику, - Иван Ефремович выдернул из ножен, привязанных сыромятным ремешком к бедру, узкий длинный нож, чиркнул по горлу и подставил под черную теплую струю крови алюминиевый чайник.
Все выпили по кружке крови, - кроме Андрея Андреевича, который всего год ездил по тундре с лекциями и пока не привык.
Выпил и Борис, уже не морщась, - он с первых дней делал все, что делает Ы-Кунг'ол, правда, так и не научился отрезать полусырое обгоревшее мясо у самых губ; боялся порезаться.
После ужина смотрели кинокомедию о строителях, тоскливую, как вторая неделя на "больничном". Правда, подвыпивший Семен Холуйко малость перепутал и зарядил одну бобину задом наперед, отчего фигурки на экране забегали спиной в двери, завытаскивали изо рта вилкой макаронины, стогуя их в миску; стеклянные осколки взлетели на плешивую макушку, собрались в бутылку, которая всосала в себя бормотуху; поехала задом наперед машина "скорой помощи", и два дюжих санитара выволокли с носилок на землю раненого героя и, задом сев в машину, быстро-быстро уехали опять-таки задом; все это свершалось под треньканье странной мелодии, и люди торопливо верещали резкими голосками на каком-то непонятном языке, - в общем, очень смешно!
Пьяненький Ы-Кунг'ол заливался радостным детским смехом, да все зрители смеялись, даже степенный Андрей Андреевич Рвинов, который за столом держал себя простым советским человеком и выпил наравне со всеми. Поэтому Семен Холуйко не стал перематывать и перезаряжать последнюю бобину...
Два дня вся бригада ловила оленей, и старший зоотехник Александр Семенович делал оленям прививки против "копытки".
Маут умели бросать только Иван Ефремович и молодой красавец Юра, чукча по национальности, а Борис и Семен Холуйко подводили пойманных олешек на уколы.
Андрей же Андреевич давал ценные указания и следил за тем, чтоб олени, получившие прививку, не перебегали в стадо, где оставались не привитые олени.
Вечерами он читал лекции по сорок пять минут каждая: одну о международной обстановке, вторую - о правах и свободах советских граждан, в которых он убедительно, как дважды два, доказывал, что у нас-то лучше, чем у них. Негров у нас не угнетают, индейцев в резервациях не держат, о наркомании, проституции, коррупции и о других социально чуждых явлениях у нас и речи быть не может, и вообще, вся картеровская администрация связана с мафией, что даже была вынуждена признать их продажная буржуазная пресса...
Выбрав момент, когда поблизости не было идеологического активиста, Иван Ефремович рассказал начальству о налете на стадо вертолета пограничников и убийстве двух важенок.
Александр Семенович неторопливо достал платок, задрал сетку накомарника, промокнул слезящиеся глаза и сердито спросил у Бориса Васильевича:
- Ты, Самохин, или как там - Синяхин?..
- Самохин.
- Ты тоже видел? Подтверждаешь?..
- Видел. Вертолет видел, а самих пограничников - нет.
- Бортовой номер записали?
- Нет...
- Ну-у, братцы. То ли было, то ли нет, еще баба надвое сказала; а с погранцами нам никак нельзя ссориться. Они нас все же охраняют, бдят границы нашей Родины. И паспорт у тебя, Самохин, не в порядке, хотя и не пограничников это дело, штамп в милиции тебе будут ставить, но вдруг до них дойдет, что ты без разрешения в погранзону въехал?.. Да, кстати, как ты здесь очутился?
- С похмелья занесло
Невнятно пробурчал Борис Васильевич, прекрасно понимая абсурдность своего объяснения.
- Да-а-а! - Многозначительно протянул Александр Семенович и погрозил Борьке толстым, как сарделька, пальцем: - С похмелья чего не наделаешь! А нарушение паспортного режима в погранзоне, - это год "химии", как минимум, если ты раньше не сидел.
- Бог миловал.
- Так что, братцы, о вертолете погранцев забудьте. Замнем для ясности... А с пропавшими важенками мы вот что сделаем: составим акт, что от стада откололось семь голов, дикие олени их сманили. Ясно?.. Ты не кривься, Иван Ефремович, так надо. Директор приказал. В совхоз опять ревизоры понаехали, опытные, шкурку неблюя от пыжика отличать научились, им пыжик подавай. Директор сказал, чтобы лектор областной с твоего стойбища не уехал обиженным, авлакана* ему надо забить да десять камусов его жене на унтайки... Что ты кривишься, Ы-Кунг'ол? Что ты кривишься? У тебя телят по восемьдесят голов на сто важенок, а в бригаде Дэр-пина и сорока не наберется! Так что нельзя жадничать, Иван Ефремович. Человек к тебе в стойбище за шестьсот верст приехал, обо всем рассказал, а ты ему хора** подсунуть хочешь? Нехорошо, Иван Ефремович, ей-богу, нехорошо!