Всего за 114.9 руб. Купить полную версию
— Все скрытнее будет. Пусть сидит там.
Они вернулись во двор, где с тревожным ожиданием в печальных глазах стояла Бобовка, возле ее ног бродили две курицы.
— А как же куры? — спросил Петрок.
Их тоже следовало прибрать куда-нибудь подальше с глаз, но куда спрячешь дурную курицу? Тихо она не может, а, снеся яйцо, радостно закудахчет на всю околицу и тем погубит себя. Но что там куры, куда больших забот требовала корова, как бы на нее первую и не обрушилась беда.
— Корову, может, в Берестовку отвести? К Маньке? Все же дальше от местечка, — неуверенно предложил Петрок. Но Степанида тут же возразила:
— Ну, не. Бобовку я в чужие руки не отдам.
— Как же тогда?
— В Бараний Лог. На веревку или спутать. Пусть ходит.
— А ночью?
— А ночью, может, не приедут. Они же днем больше шарят.
Слабая это была надежда на ночь, но иного, видать, не придумаешь, и Петрок молча согласился.
Осенний день незаметно близился к вечеру, понемногу смеркалось, хотя во дворе и поблизости в поле еще было светло. Встревоженная Степанида не торопилась доить Бобовку, та постояла, вздохнула и, не дождавшись хозяйки, начала щипать траву под тыном, добирать недоеденное в поле. Петрок то и дело с опаской поглядывал за ворота да на большак, ждал, когда покажутся немцы. И все слушал, стараясь в вечерней тиши поймать чужой подозрительный звук. Но, как и всегда, на дорожке и на большаке было пусто, вокруг в понуром осеннем просторе воцарялась вечерняя тишина. Только ветер неутомимо теребил на липах пожелтевшую листву, щедро усыпая ею огород, дорожку, траву-мураву на дворе. Петрок вытащил ведерко воды из колодца и поставил перед Бобовкой. Но та лишь обмакнула губы и не пила, почему-то поглядывая через тын в поле, будто ожидая оттуда чего-то. Надо было загонять ее в хлев, но Степанида задержалась в хате, и Петрок позвал:
— Слышь? Доить надо.
Степанида молчала, и он подумал, что действительно в Яхимовщине что-то круто менялось, если хозяйка опаздывала доить корову. Но теперь все и везде менялось, следовало ли удивляться переменам на хуторе, философски утешал себя Петрок. Не дождавшись ответа Степаниды, он ступил на плоский припорожный камень и заглянул в сени. Степанида, нагнувшись, стояла над синим сундуком, что-то искала там, бросила на хлебную дежку какую-то кофту, еще одну, встряхнула большой черный платок с красными цветами. Петрок удивился:
— Что ты там ищешь?
— А тут это… Фенькино, чтоб спрятать куда подальше.
— Фенькино? Не выдумывай ты! Кому оно нужно?
— Кому? Немцам! — огрызнулась жена, перебирая в сундуке. — А это вот? Что с ней делать?
Она развернула тонкую бумажную трубочку, взглянув на которую он сразу узнал предмет давней Степанидиной гордости — грамоту за успехи в обработке льна. Сверху на плотном листе бумаги виднелся цветной герб Белоруссии, а внизу синели печать и размашистая подпись председателя ЦИКа Червякова. Грамота до войны висела в простенке между окнами, потом ее сняли, хотели сжечь, но Степанида не дала, прибрала в сундук.
— Ты это в печь! — встревожился Петрок. — Это тебе не игрушка.
— А, пусть лежит. Не за краденое. За старание мое.
Степанида свернула грамоту трубочкой и завернула в какую-то одежку. Из остального отобрала в сундуке что получше, большею частью Фенькино, и большим узлом завязала в цветастый платок.
— Надо спрятать. Может, в бурт с картошкой?
— Сгниет. Да и напрасно ты это. Немцы, они больше по съестной части. Тряпки они не тронут. Я знаю.
— Много ты знаешь! — усомнилась Степанида. — Как бы с твоим знанием голыми не остаться.
— Ничего, как-нибудь, — сказал Петрок. — Мы перед ними вины не имеем.