Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Тончайшая накидка, собранная под левой рукой и переброшенная через нее зеленой изнанкой кверху, ниспадала к земле, – оставляя свободной ладонь с цветами, сорванными по пути в окрестных лесах; другой конец ее ниспадал с правого плеча и порой, относимый ветерком, стелился за спиной, как, впрочем, и расходящиеся по бокам полы платья. Ее золотистые волосы, не покрытые фатой, стягивал прелестный венок из барвинка, а из-под него по вискам выбивались золотистые прядки; не заботясь убрать их, она выглядела столь мило, что Амето только диву давался, любуясь ее лицом и все в нем восхваляя: и плавную линию лба, и не разлатые, но ровные брови, и глаза, которые он увидел такими же, какими предстали глаза и другие прелести Филомелы [30] тирану Фракии; ее ослепительные щеки можно было уподобить разве что белой розе, еще не тронутой лучами солнца, а нос, должно расположенный, своей красотой мог бы возместить любой изъян, если бы таковой нашелся; маленький пунцовый рот, полураскрытый в улыбке, и округлый подбородок тотчас пленили бы всякого зрителя, который усладил бы ими уста еще охотней, чем зрение. Внимательно оглядев и белоснежное горло, и стройную шею, и плечи, н груди там, где их дозволено видеть, Амето все оценил по достоинству: и то, что обнажено, и то, что сокрыто; и сладострастным взглядом долго созерцал ступню, обутую лишь в тонкий и узкий черный башмачок, едва прикрывавший пальцы и оттеняющий своим цветом их белизну. Тем временем, покуда Амето предавался созерцанью, дамы приблизились к тому месту, где он сидел, поджидая их в одиночестве; поднявшись в честь их прихода, он сел не раньше, чем они, отложив лук и стрелы, утолили жажду; после чего, насытившись созерцаньем всех вместе и каждой по отдельности, радостно запел:
XVI
О боги, вас, в надмирной сфере сущих,
которой чище и прекрасней нет,
все блага и дарящих и несущих
и промыслом объемлющих весь свет,
вас, кто располагает к доброй цели
погоду и движение планет;
и Громовержца в царственном уделе,
кому всех прежде я творить готов
обеты, что огнем не оскудели,
благочестивейшим из голосов
я воспою за светлое виденье,
мне явленное в зелени лесов.
Тантал и Титий – все, кто в заточенье
Аидом скрыты, милых донн узрев,
возликовали бы, забыв мученья.
Вас, боги, сотворивших нежных дев,
изящных, мудрых, милых и прелестных,
вас, давших им пленительный напев,
вас, благосклонных и ко мне любезных,
прошу сберечь и честь их, и красу,
не пожалев им прелестей телесных.
И ты, кого до звезд превознесу,
Амур, душе неведомый недавно,
ты грубого меня нашел в лесу
и возродил, и я тебе исправно
служу с тех пор, как Лия песней путь
открыла мне светло и добронравно, —
и в том моя сегодняшняя суть;
но ты, Амур, внимая восхваленьям,
старайся мне и в сердце заглянуть.
Тебе служа, я весь объят гореньем,
какое постараюсь передать
в речениях, исполненных смиреньем
перед тобой; ты дал мне увидать
свой луч, который брошен жгучим взором
той, что твою явила благодать
мне, дикому; не погрешив укором,
последую я за звездою сей
в благую даль под Лииным надзором.
Забыв и лук, и стрелы, и зверей
пугливых, я последую со страстью
за девами, которых нет милей,
кляня минуты, коими, к несчастью,
пренебрегая, по густым лесам
гонять зверей я верен был пристрастью
и в чаще пропадал по целым дням.
Но если впредь мне времени достанет,
я не колеблясь все тебе отдам.
Какой гоньбы или ловитвы станет
такую благодать произвести?
Какой привал меня в лесу приманит,
когда мне довелося обрести
и Лию, и подруг прелестных Лии?
Ведь я у них, пленительных, в чести!
О, дивный плен! И попади в благие
я подданные царства твоего,
все б не познал я радости такие.