Всего за 33.99 руб. Купить полную версию
Нина рыдала перед ним, но все было напрасно. Единственное, что удалось выпросить, это отправку в Дом предварительного заключения, где уже находились свои, родственники Гавриила. Сначала Урицкий позволил Нине приходить к мужу хоть каждый день, потом передумал — свидания были разрешены только дважды в неделю.
— Романов! Идите! — крикнул Урицкий.
Нину насилу оторвали от Гавриила. Она бросилась следом в слезах, потом бежала за автомобилем, » в котором его увозили, кричала, рыдала… Вдруг автомобиль остановился, и они обнялись еще раз. Потом она пыталась понять: сам ли автомобиль остановился или у шофера прорезались какие-то человеческие чувства? Кто знает! Главное, что они еще раз поцеловали друг друга.
Нина не помнила, как добралась домой. Чудилось, она перестала жить. У нее отняли самое дорогое, самое близкое, отняли то, чем она жила… Со слезами вспоминала она теперь людей, которые когда-то шептались за ее спиной: какая, мол, любовь? Нина просто нашла себе выгодного покровителя, богатого, знатного муженька, вот и держится за него!
Если следовать логике этих людей, ей нужно было бы сейчас радоваться, что она избавилась от опасного брака. А ей чудилось, что она вот-вот умрет от горя… Но этого позволить она себе не могла, потому что от нее зависела жизнь Гавриила. Почти без памяти Нина поехала к его матери. Теперь уж было не до счетов и обид, не до того, кто кого выше или ниже по рождению или положению. Имела значение только любовь, а этим богатством Нина Нестеровская обладала в избытке!
Гавриила раньше лечил доктор Манухин. Он был врачом политического Красного Креста, поэтому и теперь наблюдал за арестованными в Петропавловской крепости, куда вскоре были переведены все князья императорской фамилии. 19 августа 1918 года доктор обратился с письмом к управляющему делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевичу. «Тяжелый тюремный режим, в котором сейчас находится такой серьезный больной, — писал он, — является для него, безусловно, роковым; я обращаюсь к вам и Совету народных комиссаров с просьбой изменить условия его заключения, а именно перевести арестованного в частную лечебницу под поручительство старшего ее врача (а если этого недостаточно, то и под мое личное поручительство) в том, что он никуда не уйдет и явится по первому вашему требованию. Я прошу хотя бы об этом».
Бонч-Бруевич-то не возражал. Однако против того, чтобы больного князя выпустили из тюрьмы, был Ленин.
Манухин был знаком с Максимом Горьким, ну а тот считался всемогущим: большевики его на руках носили, его жена, Мария Андреева, была в чести у них за свои прежние заслуги[8]… При содействии доктора Нине удалось получить письмо Горького к Ленину, которое кто-то должен был доставить в Москву. Горничная Нины немедленно отправилась туда.
Письмо было запечатано, и, конечно, никто не знал его содержания. А между тем оно было таково:
«Дорогой Владимир Ильич! Сделайте маленькое и умное дело — распорядитесь, чтобы выпустили из тюрьмы бывшего великого князя Гавриила Константиновича Романова. Это — очень хороший человек, во-первых, и опасно больной, во-вторых.
Зачем фабриковать мучеников? Это вреднейший род занятий вообще, а для людей, желающих построить свободное государство, — в особенности…»
Нина с нетерпением ждала ответа из Москвы. Как-то раз доктор Манухин предложил ей сходить к Горькому.
Пришли. Нина и забыла, что бывают такие большие, богатые квартиры. Нину попросили подождать в прихожей — и, такое впечатление, забыли о ней. Наконец появилась Мария Федоровна — очень красивая женщина. Нина стала умолять ее помочь освободить мужа. Та ответила, что не имеет ничего общего с такими делами, но ей как раз предлагают занять пост комиссара театров, и если она согласится, то, может быть, по ее просьбе и станут освобождать заключенных.
Тут пришел Горький. Нине показалось, что глаза у него добрые… Впрочем, он поздоровался кивком и тут же вышел.
Нина не помнила, как жила в те дни. Не спала, не ела, думала каждое утро: а жив ли еще Гавриил? Наконец вернулась из Москвы горничная — но утешить не смогла ничем: сын Горького, который должен был помочь в хлопотах, сказал, что ответ придет официальным путем.
Еще несколько дней невыносимых мук… И вдруг Горький сообщил Манухину, что Ленин дал согласие освободить Гавриила Романова, бумагу везет сам Луначарский.
И надо же так было случиться, что именно в эти дни был убит Урицкий! На его место назначили Глеба Бокия, а он благоговел перед Горьким и неплохо относился к Нине Нестеровской. Однако он был прежде всего человеком партии. Бокий издал приказ, что объявляет всех арестованных заложниками и если в Петрограде будет убит хоть один большевик, то за него будут расстреливать по нескольку заложников. Все великие князья значились в первой группе обреченных…
Нина прочла этот список, когда была у Горького, и упала в обморок…
Однако хлопоты Горького, распоряжение Ленина, а главное, настойчивость Нины возымели-таки действие. Почти тайно Гавриил был освобожден и увезен в частную клинику Герзони. Когда его оформляли в клинику, фельдшерица спросила, как его фамилия.
— Романов, — ответил он.
— Романов?! — переспросила она. — Какая у вас неприличная фамилия…
Да, человеку с этой «неприличной фамилией» лучше было не оставаться в Петрограде и в Советской России! Решено было уезжать.
В это время Андреева была-таки назначена управляющим всеми театрами Петрограда и помогала Нине хлопотать о разрешении на выезд в Финляндию. От всех этих передряг они оба слегли — и Гавриил, и Нина. После испанки Гавриил уже не вставал. Нина хлопотала из последних сил…
И вдруг страшная новость: уволен Бокий! На его место назначили какую-то особу по фамилии Яковлева, которая решила не выпускать Романовых из России! В то же время пришла телеграмма от Ленина: «В болезнь Романова не верю, выезд запрещаю». Мария Андреева сказала:
— Ну вот видите, не судьба. Оставайтесь-ка в России. Будете снова танцевать, ваш муж займется переводами…
И вдруг случилось чудо: Финляндия дала согласие принять Гавриила Константиновича с женой! И Чека больше не стала чинить препятствий. Иногда комиссары вот так демонстрировали краткие приступы гуманности…
Спешно оформлены последние документы. И 11 ноября 1918 года Нина, чуть живой, больной Гавриил, горничная и бульдог, тот самый Карлуша, с которым они никогда не расставались, выехали в Белоостров.
Вагон был полон солдат, и Нине все казалось, что они нарочно посланы, чтобы убить ее мужа. Это были самые тяжелые минуты… Наконец поезд тронулся.
Приехали в Белоостров.
— Где ваши паспорта? — спросил станционный комиссар.
— Остались в Чека, — ответила Нина.
И тот сказал, что должен снестись по телефону с Петроградом. Господи, подумала Нина, неужто все пропало?!
Они долго, очень долго ждали. Потом их пригласили в разные комнаты, заставили раздеться, тщательно обыскали, проверили багаж… Значит, с паспортами все было в порядке, значит, Петроград их не задерживал!
— Можете ехать в Финляндию!
На чем, ради всего святого? Гавриил больше не мог идти.
Его усадили в какую-то тачку, и пограничники довезли его до финской стороны. Недолгие переговоры, и вот уже финские пограничники взялись за тележку, чтобы везти князя Гавриила по своей земле.
В это время тот самый комиссар, который требовал паспорта, вдруг шепнул на ухо Нине:
— Очень рад был быть вам полезным!
И вернулся на российскую сторону.
Нина растерянно оглянулась. И подумала: а может быть, он и не звонил никуда? Не говорил с Петроградом? И сам, на свой страх и риск, решил выпустить их? Ну, коли так, то благослови его Господь!
Пока она размышляла, Гавриил, лежа в полусознании в жалкой тележке (его ноги волочились по земле, его длинное тело почти завязалось в какой-то унизительный узел), вспоминал то, что рассказывал ему, когда он был еще мальчиком, отец: младенца императорского дома после крещения в купели облачали в серебряное одеяние с кружевами и голубыми лентами, в серебряный чепчик. Его укладывали на кружевную подушку, которую нес сам государь. Певчие сначала пели вполголоса, чтобы не напугать ребенка, а потом, вслед за молебном после крестин, затягивали «Тебя, Бога, славим!» уже в полный голос…
Судьба играет человеком! Воистину…
Он поднес к губам руку жены — Нина шла тут же, поддерживая его голову, — и поцеловал ее. Он прекрасно понимал, чем обязан именно своей жене…
Спасшись сами, Гавриил и Нина не смогли спасти почти ничего из своего имущества. И когда они прибыли в Париж — в эту Мекку русской эмиграции! — им пришлось очень трудно. Нина сначала намеревалась открыть балетную студию, как это сделали многие балерины (в том числе и Кшесинская, которая тоже жила во Франции), однако потом сочла, что более выгодное дело — открытие модного дома.