— Сестренка! Нет мочи терпеть… морфину! — простонал он фразу из какой-то своей роли и жадно припал к моей груди.
— Легче, легче… теперь, кажется, хорошо… — вздохнул он и внезапно подхватив меня, толкнул к стоянке. — Аппетит от твоих процедур, сестренка, разгорелся зверский! Марш готовить трапезу. Один заплыв — и я готов присесть к столу!
Чак с разбегу врезался в волны, обдав все вокруг каскадами искрящегося счастья, а я снова опустилась на прохладный песок, не торопясь стряхнуть оцепенение. Медленно, тщательно собираю на память в букет запах водорослей, гирляндой извивающихся рядом, податливость песчано-водяного ложа под бедром, розовую витую ракушку, непонятно как оказавшуюся в разжатой ладони, взвизги удаляющегося в пучину Чака, чистоту морского горизонта, изящную отглаженность дюн и буйство зарослей за ними, в котором на мгновение мелькнул солнечный зайчик. Словно кто-то играет в кустах карманным зеркальцем.
Тогда я встаю, выпрямляюсь во весь рост — нагая, осыпанная искрящимися каплями, с особой утомленностью в легком теле и полуулыбкой плохой девочки на припухших губах. Я двигаюсь прямо туда — на сверкнувший среди листвы глазок объектива…
Чушь! Никого нет. Бросаю прозрачно-серебряный матрац в круглых углублениях для бутылок в тень и нехотя натягиваю бюстгальтер, связав узлом перекушенный шнурок. Опоясываю бедра куском шелка и достаю из холодильника пиво. Холодный ободок банки у горячих губ, зашипевшая во рту струя, пузырчатые ручейки, побежавшие по подбородку и шее… Блаженство, радость, везение!
Я должна думать именно так. А еще — ни на секунду не упускать своего счастья — пользоваться им на всю катушку. За всех, кто сидит сейчас в конторах и офисах, потея над дебетом и кредитом, щелкая клавишами компьютера и поджидая час ланча в ближайшей забегаловке. И за них — дешевеньких, пронырливых, завернутых в грязное «сари» на массовке очередного «Багдадского вора», помятых и алчущих. Своих десяти баксов в день, сосисок и душа в плохонькой гостинице. Да, конечно же, еще того, что не сегодня-завтра подмигнет бедолаге из звездной недоступной высоты какой-нибудь Чак Куин…
Это стоит запомнить
Мой испорченный бикини — от Диора, матрац и полотенца — из спортклуба «Де Сильва», косметические причиндалы и даже загарное масло с этикеткой Нино Ричи, а кусок шелка, прикрывающий зад — батик ручной работы чуть ли не самого Лагерфельда. Ничего, мэтр не обидится, эта попка стоит того. А покачивающаяся на волнах белоснежная яхта, чтобы там ни говорили — моя. Если, конечно, отбросить, как досадное дополнение, ехидно-предостерегающее «пока» и не замечать, что Лолой звали мою приходящую прислугу — зубастую толстозадую мулатку, а меня зовут Дикси. «Оригинально, нежно!» — так говорили почти все, и никто еще не решился назвать моим именем яхту или хотя бы моторный катер. Но разве это важно в Раю?
Сол со своей камерой блуждает по острову, не желая, очевидно, портить нам с Чаком интим. Перед уходом он заботливо устроил стойбище — надул матрац, не забыв набросить на него джутовую, грубоплетеную попонку, установил белый полотняный зонтик, подтащил поближе выброшенную морем корягу, весьма живописную в любой ситуации. Особенно, если покрыть ее салфеткой и поставить извлеченную из холодильника бутылку шампанского. Впрочем, возможно, Солу виделись в связи с деревянным чудищем совсем иные картинки. Не зря же он приволок охапку ярких глазастых цветов, расставив их в стаканообразные углубления матраца, и даже декорировал одним из них мой выдающийся бюст. А покидая все это, подмигнул: «Пойду, пощелкаю пташек-букашек… Расслабляйся, детка. Эта пальма тебе жутко идет — такое волнистое пробегание светотени по всему телу от ее беспокойных перышек… — Он окинул меня взглядом сатира-кинолюбителя. — Будто сладострастное поглаживание… Ну, отдыхайте — слава везунчикам!»
Сол то ли отсалютовал, то ли пригрозил спине Чака, натягивающего у кромки прибоя ласты, и растворился в кустах.
Я на секунду задумалась о том, что чувствует этот сорокапятилетний мужчина, наблюдая за нами? Зависть, отвращение, тоску? Вообще-то Соломон Барсак не считал себя обделенным женским в вниманием, несмотря на весьма скромный рост, короткие волосатые ноги, наводящие на мысль об увлечении конным спортом, и сильное облысение, скрываемое вечной, словно приклеенной кепочкой. Под крупным носом Соломона топорщились тонкие усики, а иронически изогнутый рот контрастировал с печалью, затаившейся в темных иудейских глазах. И в этих глазах не было осуждения. Только потаенные тени какого-тот страха. Ну и что? Мне тоже страшно. А разве не дрожала на балу Золушка, прислушиваясь к бою дворцовых часов?
Сквозь опущенные ресницы я вижу голодный взгляд Чака,
примеривающий конструкцию отполированной морем огромной коряги к изгибам моего тела.
— А не прокатиться ли нам на этом окаменелом осьминоге, детка? Я вижу, ты тут завалялась без дела. — Он отбирает у меня и отшвыривает пивную банку. — За работу, крошка. Запомни, секс — это не роскошь, а форма существования белковых тел.
Невероятно, Чак цитирует чужую роль! Но вот в деле дублеры ему не нужны. Я успеваю лишь краем глаза оглядеть кусты, чтобы засечь затаившегося с камерой Сола.
— Прекрасный станок для любви. Не хватает еще пары ассистентов, — сказал Чак, пристроившись в невообразимой, доступной лишь его тренированному телу позе.
В мои ягодицы упирался острый сучок, а ноги были словно захвачены в колодки. К тому же я вспомнила о слежке Сола и чуть не заплакала от обиды, но почти сразу же почувствовала, что наблюдающая за нами камера — волнует, что жесткие цепкие сучки причиняют моему телу сладострастную боль, как и насилующий его атлет. Чак, коряга и камеры — они овладели мною втроем, и это было просто великолепно…
Временно удовлетворившийся упражнениями на бревне и награжденный парой сандвичей, Чак ушел плавать, подхватив ласты. Но не успела я размечтаться о привалившем странном везении, как «вечный двигатель» был опять рядом, — готовый к новым победам. И вновь оказался на высоте — и вода в носу, и песок на зубах и жесткие пальцы, бесцеремонно впивающиеся в нежное тело каким-то образом превратились в кайф, наводя на мысль о подлинном таланте «секси-боя».
«А ведь мне будет трудно без него», — вдруг подумала я, потягивая холодное пиво, и следя за пенными бурунами, сопровождающими ныряния Чака, — а еще «Лолы» и, наверно, Сола. Забавный вид извращения, как бы его определить… Наверно, специалисты уже придумали названия. Значит, будут лечить. У хмурого психоаналитики в совиных очках, непременно австрийца. «Признайтесь, фрау Девизо, испытываете ли вы оргазм в присутствии камеры с заряженной пленкой и оператором, или от одного образа кинокамеры?»
— Дикси — ты чертовски привлекательна! Наблюдал за тобой из-за куста. Извини. — Сол присел рядом, заботливо отложив в сторону зачехленный аппарат. — Что тут осталось пожевать? Бедный, добрый, бескорыстный старина Соломон подбирает крохи на празднике жизни. — Он взял крыло холодного цыпленка. — Думаешь, я святой или гомик? Ах, девочка, плохие мысли не раз приходили в эту лысую голову. А что, думаю, если составить им компанию?
— Прекрати, ты же на работе! Небось, сорвал за поездку сумасшедший гонорар. Действительно, так можно и сбрендить. Если у тебя, конечно, все на месте.
— Еще как на месте! — вздохнул Соломон. — Ходить мешает. Придется прихватить в ближайшем порту мулаточку для помощи в камбузе.
— А каковы, вообще, наши туристические планы? — поинтересовалась я, меняя тему.
— Насколько мне известно, везунчик Чак покинет нас через три дня, не считая сегодняшнего, весьма плодотворного. Мне бы, как профессионалу, хотелось иметь две вещи: ваш совместный вечерок в борделе — ну, знаешь, в таком маленьком, портовом, дешевом притончике… Беглая жанровая зарисовочка…
— С ума сошел, здесь сплошной СПИД! — не на шутку испугалась я.
— Ай, даже школьники знают про контрацептивы.
— А если меня кто-нибудь укусит?
— Детка, ты же не боялась кобр и тарантулов, когда развлекалась в Индии. — Сол отбросил косточку от крыла цыпленка и вдавил ее в песок. — И вторая идейка: как насчет ночи на палубе? Интим под звездами?
— У тебя что, есть прибор ночного видения?
— Нет, но ты просто забудешь выключить фонарь у рубки. Ну сделай это для меня!.. Мне так плохо, — захныкал Сол в снятую кепочку и я погладила его лысеющее темя.
Он тут же перехватил мою руку и положил ее на свой пах. Я поняла, что он говорил правду. Нелегкую работенку взвалил на себя Сол Барсак — бельгиец по призванию, иудей по происхождению, славный малый и классный оператор, никогда прежде не увлекавшийся «клубничкой».