Индивиды «входят» в рассмотрение этой проблемы сначала как носители физической и нервной энергии, т.е. в основном как природные телесные объекты, приравненные к другим ресурсам социального воспроизводства. Встречаются трудности с моделирование общества. Как писал Говард Беккер, «Мы все находимся в пути, но не знаем, куда идем...» Отсутствует сколько-нибудь убедительная теория о том, каковы силы внутреннего сцепления социального механизма. Но этот ход не обещает качественных сдвигов. Возникает необходимость включения в экономические, технологические, управленческие схемы и цепочки индивидов во всей возможной полноте их социальной субъектности, т.е. со всеми их возможностями самореализации и продуктивного взаимодействия. Вместе с тем модели как средства организации социальной деятельности, коммуникации (онтологизируемые модели) неизбежно превращаются в элементы структур самого социального бытия.
Поле социальности предстает разделенным между множеством субъектов, и это уже не индивидуальные субъекты с их психологизированной субъектностью, а «составные», например групповые, субъекты, реализующие свои образы мира, свои модели деятельности. Это – субъекты, аккумулирующие в себе энергию и организованность социальных общностей, отраслей деятельности, познавательных дисциплин, использующие их средства и ресурсы, утверждающие их субъектность и эгоизм. В пределе – это социальные машины, не только занимающие важные позиции в социальном производстве, но и воспроизводящие это пространство, онтологизирующие свои модели и инструменты, формирующие предметность социального бытия и типы поведения самих людей. Эта продукция, собственно, оказывается онтологизацией моделей, воплощенных в схемах и технологиях. Пространство общества постепенно заполняется такими онтологизированными моделями. С точки зрения, принимающей обычную логику вещей, в этом как будто нет ничего странного. Однако в том-то и дело, что такое моделирование приходит в противоречие с логикой вещей, поскольку подменяет односторонними схемами (и их онтологизациями) собственное бытие природных объектов с присущими им ритмами и законами. Это, по сути, и порождает, а затем – делает все более угрожающей экологическую проблему и ряд других проблем современного общества, связанных с огромной социальной инерцией экстенсивных типов деятельности. Возникает проблема не только ограничения такого типа деятельности, но и согласования разных моделей мира, определения режима их взаимодействия, потребностей и условий их переработки.
Тема взаимодействия разных моделей, оформляющих позиции и поведение социальных субъектов, вырастает из темы их столкновений. Конфликтные ситуации как раз и обнажают факт наличия у субъектов различных образов мира и моделей деятельности. Кризисные формы отношений людей и природных систем в некотором смысле говорят о том же самом: способы действия людей не соразмерны способам (которые могут трактоваться как своего рода модели) воспроизводства природных компонентов. Так выявляется группа методологических задач по обнаружению моделей, их деонтологизации, ограничению и переработке, и прежде всего задача деавтоматизации моделей, «переродившихся» в крупные производства, управленческие структуры, институализированные формы научной деятельности, «захватившие» в орбиту своего функционирования огромные природные и человеческие ресурсы. Решение этих задач предполагает выбор стратегии, нацеленной на выведение онтологизированных моделей из автоматического режима работы, определение их границ и возможностей; их корректировку соответственно контрольным для людей результатам. Однако такого рода стратегия сразу не формируется, по сути, ее – как обыкновенной развернутой концепции – не существует до сих пор. Она «намекает» на свое, все еще подспудное, существование совокупностью научно-методологических, философских, идеологических, общественно-политических движений, проявляющихся в разных сферах общественной жизни, но объединенных типом решаемых задач. В ходе решения необходимые средства оказываются разделенными и становятся самостоятельными целями: одна группа движений настаивает на демонтаже автоматизированных моделей вплоть до их ликвидации; другая – на конструировании новых моделей взаимодействия, соответствующих контексту их употребления. Для первых – сторонников методологического и этического анархизма, крайнего деконструктивизма и постмодернизма – важно показать регрессивную функцию моделей, замаскированных ими социальных и технологических форм, сделать сам процесс их «разборки» средством освобождения бытия людей, вещей и текстов. Для вторых – к ним можно отнести сторонников концепции «малой науки», феноменологической и микросоциологии, этнометодологии, социальной истории, развивающего воспитания и образования, объединительных (экуменических) религиозных направлений – принципиальным является вопрос о становлении и воспроизводстве нормативных и регулирующих моделей конкретными социальными субъектами в определенных пространственных и временных условиях, о формах закрепления социально-пространственной и временной организации во взаимодействиях самих людей.
В разных вариациях осуществление этих целей приводит к постепенному оформлению принципа, характеризующего данный тип задач. Его можно назвать принципом «другого». «Другой» оказывается условным обозначением того потенциального многомерного объекта, по меркам которого выстраиваются модели взаимодействия людей друг с другом и с природными системами, причем мерки объекта зависят не от субъекта, а от способа существования объекта, его состояния, конкретного характера взаимодействия. В классической ситуации, когда всячески подчеркивались привилегии объективности (и объектности), ее значение, необходимость считаться с нею и ей соответствовать, миротворческая функция, по сути, полностью оставалась в ведении субъекта. В постклассической ситуации отсутствует, как пишет Д. Белл, «сколько-нибудь убедительная теория о том, каковы силы внутреннего социального механизма, возможности моделирования уменьшены»[11] .
Когда, казалось бы, образ объекта окончательно утерян, именно способ существования объекта (объектов) становится важнейшим фактором определения моделей, выстраивающих взаимодействие с ним. Учет этого фактора оказывается немаловажным моментом воспроизводства самого субъекта, его самосохранения и конструирования. Субъект в этой ситуации не может быть ни абстрактным, ни «монолитным»; его идентичность подтверждается постоянно возобновляемой способностью вырабатывать и воспроизводить модели взаимодействия. Образ «другого» поначалу антропоморфичен и персоналогичен, поэтому модели взаимодействия с «другим» характеризуются в соответствии с представлениями о межличностном общении людей (достаточно вспомнить первые попытки обоснования методологии гуманитарного познания, «наук о духе», «процедуры понимания», В. Дильтей). Но продолжение этих попыток постепенно приводит к убеждению, что для понимания «другого» недостаточно личностного со-чувствия, со-понимания, со-действия: задача в том и состоит, в том и трудность, что необходимо выйти за рамки имеющихся личностных субъективных, субъектных представлений и понятий, преобразовать и переформулировать их, чтобы определить продуктивный порядок взаимодействия. Для философии (и для обыденного сознания) осмысление ситуации дается с большим трудом, прежде всего, видимо, потому, что приходится преодолевать сложности не столько логико-методологического, сколько морально-психологического характера. По сути, необходимо сделать нормой практику перехода за границы обычных представлений и понятий, за рамки личностного опыта, за пределы индивидной субъективности. Преодоление этих личностно-психологических барьеров, скрыто присутствующих в философско-методологической работе, фактически и означает наступление постнеклассического этапа и оформление постклассического типа философствования. Трудности и сложности этой транзитивной ситуации выражаются в первую очередь через реакции, фиксирующие недостаточность индивидуально-психологических форм для работы философствующего субъекта. Поэтому трактовка преодоления этих форм часто перерастает в тезисы о разрушении или уничтожении субъекта, об исчезновении автора, о дегуманизации философии и т.п. Аналогичным образом многомерность «другого», «неклассичность» объектов и способов их фиксации порождают идею распада объективности и уничтожения реальности. Но за реакциями следует ступень осознания трудностей методологической работы, сопряженной с конструированием новой формы субъектности, с определением режима функционирования схем взаимодействия, с техникой реконструирования объектных ситуаций и форм их освоения. В философии остается еще немало барьеров для перехода к такого рода деятельности. Одним их них является ориентация философии ХХ в. на микроанализ взаимодействий, в котором субъект-субъектные связи (и контакты с «другим») моделируются в духе дисциплинарно-психологических, микро-социологических, лингвистических схем.