Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Потом рассказывали, что тот, который их должен был выдать, ее любил. Вот такой роман…
Правда это, нет, — кто знает. Приврать народ тоже любит. Но ведь и такое могло быть, верно?
Да… А если б мы и знали – чего нам никак не полагалось – какая разница? Наше дело маленькое. Выполнил приказ – и ничего тебя не касается.
— А что с ними было дальше – не знаете?
— Понятия не имею. Да и откуда. Тем более что в тот именно вылет меня сбили во второй раз… и своих хлопот было выше головы.
И такое совпадение – это было седьмого июля сорок второго года. День в день – ровно через год после того, как меня сбили в первый раз. И тоже над Белоруссией.
Ветер был, гроза. И стали мы грозу обходить с севера. А поправку на боковой ветер учесть в воздухе довольно трудно. Короче, оказались северней, чем думали, километров на тридцать.
Темь полная, иду по приборам. И вдруг – будто взрыв у меня перед лицом, чувствую – словно глаза выжгло. Зажмурился, ничего не соображаю. Что такое?!
Штурман кричит:
— Прожектор! Уходи!
Тогда я понял, что это нас прожектор поймал. Ощущение – непередаваемое. Полная беспомощность.
Будто тебя на ладонь посадили. Глаза открыть невозможно – словно бритвой их режет этот ярчайший свет, прямо в мозг ломит. Попасть ночью в прожектор, неожиданно, сразу – это очень деморализует, прямо парализующее действие оказывает.
Ну, я наощупь выдвинул до отказа газ обоим моторам, штурвал от себя, и на полной скорости – машина вниз скользит, как с горы, почти пикирует – отдаю левую педаль, чтоб как-то выйти из луча. И тут – разрыв!
Это немецкие зенитки дали залп, и первым же залпом они нас сняли. Служба ПВО у немцев, надо сказать, очень хорошо была поставлена, четко работали.
Потом уже оказалось, что мы проходили прямо над Витебским железнодорожным узлом. Они, видимо, засекли нас на подходе звуколокаторами, определили нашу высоту и курс, и когда мы подошли поближе – сразу врубили прожекторы и открыли огонь на изготовленных установках. Вот так – ошибся немного штурман мой в расчетах…
Очевидно, у меня осколком перебило бензопровод в правой плоскости, потому что оттуда сразу пошел шлейф пламени. А я был в левом довороте, на скорости, пламя срывалось – и огонь сразу перекинулся на фюзеляж, хвост гореть начинает.
Сзади – стрелок:
— Командир! Горим!
Ну а что – горим… Я сам вижу.
Единственный выход – попробовать сбить пламя. Моторы у меня на полном газу, правый уже захлебывается, я – штурвал круче от себя, пикирую с левым креном, скорость уже за семьсот, машина трещит… хорошие самолеты были «дугласы», прочные.
И как-то в самом деле удалось мне сбить пламя, бензин правому мотору я перекрыл, резко взял вправо, и вдруг – хоп! — ослеп. Ну ничего не вижу, словно черной тряпкой по глазам ударили. Это, значит, выскочили мы из прожекторного луча. Это я только через несколько мигов сообразил.
— Вроде, погасло, — докладывает стрелок-радист.
— Ниже давай! — кричит штурман, — чтоб не зацепили снова!
А я выше и не могу. Только один двигатель тянет. Второй, погорелый, заглушенный, я уж и не трогаю, естественно.
Снизились мы по приборам метров до пятисот, чапаем домой. Скорость – двести сорок – двести пятьдесят, сопим, значит, на честном слове и на одном крыле.
Но настроение – прекрасное! Летим – и поем:
«В далекий край товарищ улетает!..» Ведь уже сбитые – а сбили пламя, ушли, не потеряли способность к полету. Как второй раз родились! Через час дома будем.
И тут – шарах! — какой-то странный свет. Откуда-то сверху, и тоже вполне яркий, ну… как фары догоняющего автомобиля.
Стрелок-радист докладывает:
— Похоже, ночной истребитель.
И начинает там сзади стрелять из пулемета. А нам в ответ – тр-р-р-р! — очередь сверху, одна пуля сквозь крышу прямо передо мной в приборную доску воткнулась, прямо в высотомер, только пыль стеклянная брызнула.
Это, значит, нас по выхлопу засек немец сверху. Они в качестве ночных перехватчиков любили использовать Ю-88. Машина скоростная, радиус действия большой, экипаж четыре человека – вот они на малом газу патрулируют квадрат и головами вертят. А тут им, видимо, передали наши координаты, и они специально нас высматривали, чтобы добить.
— Иван Григорьевич, но ведь… Ю-88 – это же бомбардировщик.
— Ну и что? Скорость у него – 480, любого нашего ночника он догонит спокойно. Бортовое вооружение вполне мощное. А летать может долго. И бронирован. Вполне успешно они их использовали в таком качестве.
Врубает он прожектор, специально для удобства поставленный, освещает цель – и штурман, значит, садит из своего спаренного крупнокалиберного пулемета.
И бывает же такое невезение, снова поджигает мне правую плоскость и мотогондолу. А тут уже пламя не собьешь, не выскользнешь – он выше, и быстрее, и видит тебя как на ладони, а у меня уже ни скорости, ни маневра – на одном-то двигателе. У меня на «Дугласе» и в целом виде скорость на сто километров ниже, чем у него, и маневренность хуже, и скороподъемность – он ведь все-таки настоящий бомбер, а я – переделанный грузовик.
— Яша, — говорю по связи стрелку-радисту, — давай, милый, тут уж последняя надежда только на тебя… а то сожжет он нас сейчас, паразит, как головешку.
И представляете – Яша его сбил! Как он там исхитрился, куда попал, может – прямо в носовой фонарь очередь уложил и летчика убил со штурманом – а только прожектор погас, стрельба по нас прекратилась, а Яша орет так, будто ему Героя Советского Союза дали:
— Все!!! П…ц! Срубил! Валится!!!
Ну, мне назад ничего на «Дугласе» не видно, да и темно, да и мне не до сбитого немца – мне своих хлопот хватает. Потому что я горю, и никакой надежды сбить пламя нету. Выжимаю последний газ – какое там…
Когда машина в воздухе горит – это такое ощущение, будто кто-то тебя держит за хвост и старается не пускать вперед. Прямо физически ощущаешь, как машина задерживается, не лезет вперед, тормозится. И уже вся в огне, мы уже дым глотаем!
Ну что делать. Чувствую – запас живучести на исходе. Сейчас падать будем. Еле удерживаю машину, чтоб не свалилась, она уже рыскать начала, рулевые тяги, похоже, перегорают.
Даю команду:
— Экипажу – покинуть машину.
А сам-то я сижу без парашюта. Кабина-то у меня – транспортного самолета. Сзади за спину парашют поместить некуда – там дюралевая переборка, она в жесткости фюзеляжа встроена, не уберешь. И снизу – тоже некуда, кресло низенькое и пол, так что штурманский парашют под себя тоже не приспособишь, и поэтому мой парашют лежит в фюзеляже прямо за переборкой, там всегда его и оставлял, потому что в кабине-то некуда, нет лишнего места.
И я ребятам говорю:
— Вы мне только мой парашют подайте сюда, помогите лямки накинуть. — Потому что управление мне не отпустить ни на секунду.
Ну и по запарке, все-таки горим, падаем, они мне в толкучке как-то парашют дать и забыли.
Выпрыгнули все, значит, и остался я один.
Ну, что мне остается? Все… Единственная возможность – это все же попытаться как-то посадить машину. Шансов, конечно, немного. Что внизу – не вижу. Топлива у меня в баках еще много – взорваться могу в любой момент. А чем я уже рискую? Да ничем. Так что можно спокойно пытаться сажать машину.
Открыл я форточку, буквально высунул в нее голову – смотрю, что внизу. Снижаюсь. Ни хрена, конечно, не видно.
Еще ниже. Разбираю: лес.
Ну – лес, ночью, горю – это, конечно, конец. Сейчас зацеплю за верхушку, удар, взрыв, — прощай, Родина.
Но, думаю, а дай я поищу – вдруг какая поляна, прогалина там попадется? Чем черт не шутит. Терять-то мне нечего.
И, значит, изо всех сил стараюсь замедлить снижение и делаю маленькие довороты влево вправо: а вдруг?
И представьте себе: ведь действительно нашел вырубку! И притер, как мог, аккуратно машину, сажаю на брюхо, но вырубка-то все же в пнях, и вот в один пень, высокий такой, больше метра, наверно, прямо по курсу – я и воткнулся.
Наделся фонарем на пень, машина скапотировала и начала разрушаться. Тащит ее по инерции, развернуло… Я уж в штурвал вцепился обеими руками, напряг все мускулы, но меня от удара приложило лицом о приборную доску – сломало челюсть, зубы все выбило, рассекло язык, глаз поврежден… но понимаю – сел! живой!
Выбираюсь я кое-как в фюзеляж, ползу на четвереньках к двери – а она закрыта… Значит, они все попрыгали через бомболюк, штурман открыл, мне было не до этих подробностей… а сейчас его прижало к земле, не выберешься. А дверь от удара заклинило. И никак мне ее не открыть.
А машина полыхает! на мне уже комбинезон дымится!
Ох, как обидно. От прожектора ушли, пламя сбили, от истребителя избавились, на лес сел, жив остался – и вот сейчас, уже на земле, заживо сгореть.
Пихаю я эту проклятую дверь – а сил-то уже никаких нет, сознание теряю.