Всего за 19.99 руб. Купить полную версию
Когда начинала одолевать скука, она по опыту знала: лучшее средство от нее не богомолье, не бал-маскарад и, уж конечно, не новое платье (эка невидаль!), а новое театральное представление или новый любовник. Желательно – то и другое одновременно.
Именно на театральном представлении Елизавета заполучила в свое безраздельное пользование Никиту Бекетова.
В 1751 году необыкновенной популярностью пользовалась труппа кадетского корпуса. Восхитив Петербург трагедией Сумарокова «Хорев», о судьбе одного из легендарных основателей Киева, кадеты вскоре поставили еще одну трагедию: «Синеус и Трувор», также из русской истории, которую обожала императрица. Трагедия ей нравилась тем паче, что рассказывала она о несчастной любви. Слишком часто в молодые годы Елизавете приходилось терять возлюбленных (Бутурлин, Нарышкин, Шубин) по чужой недоброй воле, поэтому чужие сердечные мучения всегда воспринимались ею как свои. Явившись на премьеру раньше времени, Елизавета Петровна затеяла помогать актерам одеваться. Больше всего внимания она уделила кадету Бекетову, которому предстояло играть роль несчастного влюбленного Трувора. Елизавета оглаживала складки его костюма там и сям, исподтишка поглядывая на прекрасное, необычайно свежее юношеское лицо. Воодушевленный актер приступил к роли весьма пламенно, однако, видимо от волнения, вдруг ослабел – и заснул прямо на сцене!
Перепуганные постановщики затеяли опускать занавес, чтобы скрыть его от взоров публики. Они уже видели себя простившимися с чинами, званиями, а может, даже и с головами, однако Елизавета сделала знак вновь поднять занавес.
– Не будите его, – шепнула она, и понятливый дирижер приказал оркестру играть едва слышно.
Императрица поднялась на сцену. Глаза ее были влажны и блестели. С томным, нежным выражением любовалась она спящим Адонисом…
На другой день стало известно, что «Трувору» присвоено звание сержанта. Почему-то сие никого особенно не удивило. Пронырливый, как бес, Бестужев решил снискать расположение восходящей звезды и принял на себя хлопоты по его гардеробу. Спустя несколько дней Бекетов был взят из кадетского корпуса и уже в чине майора поступил в адъютанты к Алексею Разумовскому – по протекции императрицы.
Алексей Григорьевич с обычной снисходительностью отнесся к причуде венценосной подруги заиметь новую игрушку – на двадцать лет младше себя самой. Любовь, ну что ты с ней поделаешь! Тем более – любовь с первого взгляда… Однако не столь миролюбивы оказались Шуваловы, из семейства которых совсем недавно был избран очередной фаворит. Нет, камер-юнкер Иванушка (бывший моложе императрицы всего лишь на каких-то восемнадцать лет) отнесся как раз вполне терпимо к случившемуся, ибо вырос и повзрослел во дворце в должности камер-пажа – всякого, чай, нагляделся, – поэтому он тихо отбыл из Петербурга, готовый ожидать новой улыбки Фортуны. Но он вообще отличался редкостной терпимостью и, даже узнав, что его именем дамы называли своих болонок и левреток, не обижался, а только хохотал. А вот брат его Петр такие шутки почитал оскорбительными. И он счел явление хорошенького кадета покушением на свои владения. Тем паче что в мае сего же года Никита Афанасьевич Бекетов уже сделался полковником и жил вместе с императрицей в Зимнем дворце, а потом и в Петергофе.
Петр Шувалов решил восстановить брата в утраченных правах (а заодно поставить на место Бестужева, который так и вился вокруг нового фаворита и уже позволял себе смотреть на Шуваловых сверху вниз). Петр, может быть, в жизни не слыхивал о Макиавелли, однако свято исповедовал его принцип: «Цель оправдывает средства».
Все знали, что Никитушку очень тревожит появление веснушек на его пригожей мордашке. А Петр Иванович был сведущ в химии, вот он и сварганил какое-то средство – якобы белила для выведения веснушек.
Конечно, Шувалов был достаточно хитер, чтобы не вручить свое снадобье Бекетову самолично, а использовал какую-то доверенную особу дамского пола. Дама с видом знатока сообщила, что надобно сии белила нанести на лицо и улечься почивать, задрав нос к потолку, дабы не испачкать подушку.
Ну, дамы в таких делах знают толк, поэтому Никита поверил каждому ее слову и все советы исполнил в точности. Уснул он полным надежд, спал сладко… и тем более ужасным было его пробуждение!
Веснушки остались на своих местах, но зато лицо покрылось гнойными прыщами, имевшими жуткий вид. Елизавета взирала на своего любимца с брезгливой жалостью, которая, впрочем, очень скоро сменилась яростью. Ей нашептали (не без помощи Петра Шувалова, конечно!), будто Никита болен дурной болезнью… очень заразной и неизлечимой!
В ужасе Венера (между прочим, Елизавету частенько называли рыжей Венерой!) отъехала от изуродованного Адониса, который с горя свалился в лихорадке. В бреду он молол языком всякий вздор, который, сделавшись общеизвестен, окончательно отвратил от него сердце императрицы. Стоило Бекетову подняться на ноги, как он принужден был – марш-марш! – отправиться в некий гарнизон на задворках империи (правда, сохранив полковничий чин).
Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и Елизавете в конце концов стало ведомо, какую роль в разыгранном перед ней спектакле «Несчастный любовник Бекетов» сыграл злодей Петр Шувалов. Она, конечно, немножко рассердилась, но своевременно вернувшийся в Петербург брат его Иванушка успел совершенно приковать к себе Елизаветино сердце и занять ее постель, а потому Петр был всего лишь пожурен и прощен. Простить Никиту или хотя бы самой искать у него прощения Елизавете в голову, конечно, не пришло. Как же иначе: «в моей империи только и есть великого, что я…» К тому же с тех пор минуло уже почти пять лет, а это много для женщины, которой за сорок! Никита был забыт. Но скоро и на Иванушке изрядно поблекла позолота новизны. Самое время было завести новую игрушку… Только где ж ее взять?
Елизавета отлично знала, что порою в иноземных газетах появляются пасквили, касаемые образа ее жизни. Стоило обостриться отношениям России с каким-нибудь государством, как писаки той или иной страны принимались изощряться насчет русской императрицы:
«То нечестивая, то страстная, на редкость недоверчивая, суеверная, к тому же святоша, она часы напролет проводит на коленях перед образом Девы Марии, говорит с ней, страстно вопрошает ее, в каком гвардейском полку взять ей любовника на этот день: в Преображенском, Измайловском, Семеновском? А быть может, калмыка, казака? Но не всегда Елизавета прибегает к совету с небес для выбора любовников. Иной раз пленит ее марсова стать, а то высокий рост… Вчера ей приглянулись широкие плечи, сегодня – нежная рука, завтра – лихие русые или черные усы… Все зависит лишь от ее капризов и фантазий».
Елизавета злилась, обижалась на пасквили, да что проку, ежели в глубине души она прекрасно понимала: все сказанное – правда. Вот и сейчас она находилась в таком состоянии, что вполне созрела воззвать… – нет, не к Пречистой Деве, конечно, это уж сущее кощунство! – но ко всем грецким и римским богам с просьбой оказать протекцию и послать ей какого ни есть новенького кавалера.
Отворилась дверь, и на пороге вырос Ванечка Шувалов, друг любезный.
– Матушка, свет мой, – сказал с нежной укоризною. – Окажи милосердие, прими Михайлу Илларионовича! Он уж штаны протер, по диванчикам в приемной елозючи, твоего приглашения ждучи! С ним и девка французская по имени Лия де Бомон, якобы прямиком из Версаля…
Голос Ивана Ивановича мечтательно дрогнул, однако Елизавета слишком хорошо знала своего молодого любовника и прекрасно понимала: ревновать нечего, он вострепетал вовсе не из-за прелестей неизвестной француженки, а просто потому, что она прибыла из обожаемой Франции.
Это обожание русская императрица вполне с ним разделяла.
Нет, все-таки Франция – великая страна! Весь мир ей невероятно обязан! «Без французов, – писал журнал «Кошелек», писал позднее, в 1774 году, но Елизавета присоединилась бы к каждому слову, – не знали бы мы, что такое танцование, как войти, поклониться, напрыскаться духами, взять шляпу и одною ею разные изъявлять страсти и показывать состояние души и сердца нашего… Что ж бы мы сошедшим в женское собрание говорить стали? Разве о курах да цыплятах разговаривать бы стали?.. Без французов разве могли бы мы называться людьми?»
А потому она наконец-то склонила голову к оголенному пухленькому плечику и сказала:
– Ох, как вы все мне надоели! Ну, так и быть. Проси в кабинет эту, как ее там…
– Ее зовут Лия де Бомон, – подсказал просиявший Иванушка и проворно ринулся в приемную.
Стоило ему сделать приглашающий знак, как посланница Людовика с удовольствием оторвала усталое седалище от роскошного кресла и последовала вслед за пригожим фаворитом и графом Воронцовым в кабинет императрицы. А впрочем, она была загодя предупреждена вице-канцлером, что ждать придется долго, даже очень долго, ибо большей копуши в решении государственных дел, чем Елизавета, просто невозможно себе вообразить.