— Муфрых моих приказов не пропустить, это зачет, — проворчал Кувалда. — Правильный уйбуй фолжен всегфа быть на связи, потому что это по-современному и ваще мофернизационно.
Иголка, внимательно ожидавший реакции фюрера, удивленно крякнул, вызвав резонный вопрос фюрера:
— Чего не нравится?
— Модернизация, мля, это когда раньше на дело с кистенями ходили, а потом с пулеметами. И еще все ходили, никто не отлынивал, — храбро заметил Иголка. — А когда ты бабло в общак сваливаешь, а потом Чемодан и его колбаски с общака кормятся, это не модернизация, а хрень полная.
— Я тебе, фубина, про Интернет…
— А я про то, что за бронированными стеклами творится. — Боец мотнул головой на ближайшее окно. — DVD ему, мля, с массажером и холодильником!
— И деревом африканским, — поддакнул Контейнер.
— Ранетому, мля, — добавил Полено. — Я тоже много ранетый, но тачку крутую не требую.
Неудовольствие преданных бойцов заставило одноглазого опомниться:
— Это, конечно, слишком — дерево тама, туфа-сюфа, и ваще. Бреф, мля! Пусть Сарфелька сам себе на новую тачку награбит!
— Сосиска, — поправил фюрера Полено.
— Тем более! Пусть грабит, мля! Пусть покажет, что он не сарфелька.
— Вот он и грабит, — заметил ехидный Иголка.
— Кого?
— Того, кто не сопротивляется, мля. — Боец дерзко посмотрел на одноглазого. — Тама, на улицах, полиция человская тусит, да и сами челы не промах, многие при оружии ходят, пальнуть в ответ могут, вот Сосиска и решил, что тебя грабить проще.
— Ты не заговаривайся, мля.
— А я чо? Я, в натуре, верный, потому как мне податься больше некуда. — В последнее время Иголка частенько бравировал этим обстоятельством, заставляя фюрера слушать горькую правду. — Ты Чемодану тачку крутую подарил, которую он у тебя требовал?
— Не требовал, а просил, — поправил телохранителя Кувалда. — Униженно.
— Ага, конечно, — кивнул Иголка. — Тока тачку за двести штук униженно не просят. Ты ее подарил?
— Ну? — сдался одноглазый.
— А почему Сосиске нельзя, раз ты из казны семейной баблом фонтанируешь, как челы нефтью? Фигли Сосиска волосатый, что ли?
— Пасть захлопни, — посоветовал Кувалда. — А то я тебя, с твоей верностью, мля, по уши в асфальт закатаю.
— А что изменится?
— Офна макушка от тебя останется, вот что, мля!
— А для тебя чо изменится?
— А чо фолжно?
— Вот именно: ни хрена не изменится. Как из тебя Чемодан и его Гниличи бабло тянули, так и будут. Пока ты им не надоешь.
— Пасть захлопни!
Но Иголку понесло. Длинный его язык, плюс природная нелюбовь к Гниличам, заставили бойца напрочь позабыть об осторожности и рубить правду-матку в лицо лидеру:
— Почему Сосиска сам на крутую тачку не награбит? Потому что не хочет, мля! Хочет, чтобы ты его кормил!
— Вот именно, — встрял Контейнер.
— У всех бывают неуфачные фни, — неожиданно мирно произнес Кувалда.
— Чемодан уже давно в общак ничего не платит, — торопливо наябедничал Полено. — Гниличи ему добычу сносят, а тебе он говорит, что у него нет ничего. И еще просит, потому что ты даешь.
— Шлюхи фают, — отрезал Кувалда.
Подданные благоразумно промолчали.
— А Чемофан верный, — сообщил после паузы фюрер.
— Верные бабло тебе несут, а этот тянет только, — заметил Иголка.
— А помнишь, как фва месяца назаф Гниличи возбухнули? Помнишь? Кто тогфа Гниличей своих вешал, а? Чемофан и вешал.
Та междоусобица потрепала фюреру нервы. Началось все с сущей ерунды: в «Средстве от перхоти» повздорили две десятки Гниличей. Уйбуй Четверка, личность темная, и одноглазому никогда не нравившаяся, сцепился с уйбуем Сосиской, верным сторонником Чемодана. Слово за слово, выстрел за выстрелом, за каждым из Гниличей встали приятели, и той же ночью во дворе Южного Форта началась форменная война, смысл которой от удивленного Кувалды ускользнул. Бравый Чемодан спешно сообщил Национальному Лидеру о раскрытии кровавого мятежа и лично принял участие в его подавлении, заслужив горячую признательность одноглазого. Однако впоследствии въедливый Иголка не раз намекал, что выглядел бунт весьма подозрительно.
— Чемодан вешал только тех, кто против него бубнил, — выдал свою версию неугомонный боец. — И ваще неясно, было ли тама что супротив тебя или же он просто среди Гниличей первым делался, а Четверка ему мешал.
— У Гниличей, но не в семье.
— А тебе, твое высокопревосходительство, надо, чтобы среди Гниличей первый был?
Кувалда скривился. Но с ответом не нашелся, потому как чрезмерное возвышение какого-либо уйбуя грозило великому фюреру неприятностями, и тут Иголка был прав.
— Гниличи теперя тока Чемодана слушают, — проворчал Полено.
— А значит, его тово, гасить надобно, — произнес Иголка.
— Угу, — поддержал напарника Контейнер.
Но столь радикальное предложение вызвало у великого фюрера определенное сомнение. Конечно, в словах бойцов правды много, но если хитрый Гнилич и впрямь возвысился, то придавить его будет сложно. Потому что Шибзичи, так уж сложилось, всегда были самым малочисленным кланом Красных Шапок.
— Чемофан за меня, — вздохнул Кувалда.
— Раньше просто так был, — уточнил Иголка.
— А теперя?
— Теперя ты ему платишь.
— А он не бунтует. И Гниличам не фает. И рассказывает, кто из них бунтует.
— Он, между прочим, уйбуя Берданку позавчера шлепнул.
— Я разрешил.
— А Берданка против тебя не выступал.
— Он с Чемофаном поссорился.
— И Чемодан его убил.
— Главное, чтобы поряфок был.
— Чемодан свой порядок делает, а ты ему денег даешь.
— К чему клонишь, боец?
— Неправильно все идет, твое высокопревосходительство, — пожал плечами Иголка. — Чо непонятного?
— Учить меня взфумал?
— Рассказываю, чем все кончиться может.
— И чем?
Вместо ответа Иголка повернулся к приятелю:
— Вот скажи, Контейнер, ты бунтовать хочешь?
— Нет. — Здоровяк, а Контейнер был по меркам Шапок весьма высок, удивленно посмотрел на Иголку, а потом на Кувалду: — Ваще не хочу, мля, чтоб я лопнул. Честное слово.
— А если бы увидел, что если не бунтуешь, то тебе денег дают?
— Тогда другое дело, — ухмыльнулся боец. — Тогда надо…
— Вот видишь? — Иголка резко повернулся к фюреру и повысил голос, не позволяя одноглазому ответить: — Уйбуй наши соображают медленно, но скоро догадаются: раз ты Чемодану денег даешь, чтобы тот не бунтовал, они что, на помойке себя нашли? Тоже так себя поведут.
— А я на них Чемофана натравлю.
— А оно ему надо? Ты ему денег даешь, чтобы он не бунтовал, а на остальное он не подписывался. И слухи могут поползти…
— Какие?
— Что ты Чемодана боишься и потому денег ему даешь.
— На виселицу захотел?
— А помните, как неделю назад боец гниличевский Задире Шибзичу морду набил? — Полено влез очень вовремя, буквально спас Иголку от очередных угроз. — В казарме нашей набил, между прочим. Мы хотели разобраться, а Чемодан со своей десяткой притащился вооруженный и сказал, чтобы Гнилича никто не трогал. И все не пикнули. Вот и получается, что чемодановским бойцам можно лупить кого хошь, а нашим нельзя.
— Ты тоже заткнись! — рявкнул Кувалда. Другого ответа у него не было.
— Копыто надо возвращать, — протянул Иголка.
— Он изменщик и пофлец.
— Зато он четко чуял, кого надо вешать и когда.
— А я, типа, не чую?
— Ты, твое высокопревосходительство, нашу семью в светлое будущее ведешь, о великом думаешь и все такое прочее. — Иголка верноподданно посмотрел на великого фюрера. — А Копыто вешал тех, кого путь не устраивал. И все были довольны.
— А теперя?
— А теперя Гниличи свое мутят, Дуричи, глядишь, тоже возбухнут, а с одними Шибзичами не удержишься, твое высокопревосходительство, как пить дать не удержишься.
— Разберемся. — Кувалда злобно посмотрел на Сосискино прошение, помолчал, а потом схватил лист, порвал его на несколько частей и повторил: — Разберемся.
* * *Зона Кадаф.
Москва, Кремль, 7 июня, вторник, 12:09
«Все вы — подлые скоты. Самолюбивые и заносчивые колдуны, кичащиеся своими древними корнями. Нелюди, пришедшие на Землю тысячи лет назад… Если вы такие умные, сильные и смелые, то почему скрываетесь? Почему прячетесь от людей в московских закоулках, которые гордо именуете Тайным Городом? Почему не вернете себе то, что якобы принадлежит вам по праву: планету? Почему?
Я знаю почему.
Потому что всей вашей магии и самоуверенности хватает лишь на то, чтобы задирать носы и презрительно именовать людей «челами». Потому что вы — слабаки, давно забывшие, что такое настоящая сила. Потому что будущее принадлежит нам, людям, а ваша участь — прятаться в темных подворотнях. А раз так, то нет вам уважения и почитания. Нет! Потому что недостойны… Потому что…»