Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
На планерке он довел до руководящего звена леспромхоза свой план. Гениальность плана подчиненные не разглядели – как и полагается подчиненным, когда начальник намного умнее. Литвиненко ощутил себя Наполеоном, вынужденным выигрывать Аустерлиц со сплошными бездарностями. «Будущее мне воздаст», – подумал он, и в этом, наверное, был прав.
– Шталь на такой план не пошел, – промямлил начальник сплавного пункта.
Литвиненко стало неприятно, что подобный план кому-то уже приходил в голову.
– Не видел твой Шталь дальше своего носа! – гаркнул он.
Ему поддакнул бригадир дорожников Прокопенюк. Хитрый Прокопенюк отлично понял, к чему клонится дело.
– Короче – план одобрен и согласован, – известил Литвиненко. – Учетчикам вальщиков – доложить объем невыбранного леса по кварталам!
Леса определенно должно было хватить.
– Так. Объект ударный, поставим лучшую бригаду. Материальное обеспечение – в первую очередь ей. Какие поступят предложения?
Прокопенюк поймал его взгляд и слегка кивнул, как чему-то само собой разумеющемуся:
– Мои хлопцы не подведут.
– Отлично! – громыхнул Литвиненко. Развернул карту, полководческим жестом бросил на нее циркуль и линейку:
– За сколько справишься?
– Так если мне еще молдаван дадите, которые у нас по договору… – начал торг бригадир. (Молдаване работали здесь за лес, который в оплату их работы поставлялся в родной молдавский колхоз, где по части леса росли преимущественно заборы и виноград.)
Литвиненко в сопровождении Прокопенюка и главного инженера сел в прицепленный к мотовозу вагончик (ездить в кабине, как все делали, он полагал не по чину) и отбыл на рекогносцировку.
– Еле тянется, – цедил, супя мохнатые брови.
– Иначе забурится, – ласково пел Прокопенюк.
– Узкоколейка, чего с нее взять, – кашлял инженер.
Припилили за полтора часа. Литвиненко поместил на ладонь компас, командирским движением задал направление. Углубились в лес. Прокопенюк взятым у машиниста топором делал затески – метил трассу.
– Вот в таком духе, – сказал Литвиненко, отмахиваясь от зудящей тучи комарья и застревая в буреломе. – А это что?..
Лишь сейчас заметил он, что они стоят как бы на заброшенной, заросшей наглухо тропе, угадывающейся узким проемом в уходящих вдаль вершинах. На стволах желтели давние, заплывшие смолой и натеками коры, затесы.
– А это здесь лет пятнадцать, говорят, назад, геодезисты из Москвы трассу метили. – Инженер зло пришлепнул овода.
– Зачем?
– А в Белоборск же.
Литвиненко посопел.
– И что ж? Бросили?
– А денег не было, – объяснил Прокопенюк.
– Денег, – хмыкнул Литвиненко. – Надо понимать, когда жалеть, а когда тратить!
– Вот это точно, – согласился Прокопенюк.
Уложив в голове старую геотрассу как козырь в поддержку своего плана, Литвиненко счел рекогносцировку законченной:
– Поехали! Прикинем смету…
Смету прикидывали сутки, взяв за жабры плановиков и бухгалтерию. Те только покряхтывали.
– И мотовоз с платформой в личное мое распоряжение, – загибал пальцы Прокопенюк.
Диспетчер встал на дыбы, но был осажен.
– И чокеровщик.
– Получишь.
– В вальщики Сысоева мне дашь, – незаметно он перешел с начальством на ты. Литвиненко поморщился, смолчал, – не время портить отношения, пусть заведется на работу.
– Аккорд – сорок процентов, и пусковые.
– Само собой.
– Пусковых – двадцать процентов. И премию. – На глазах всего народа Прокопенюк сосал кровь из начальства.
– Сделаешь в срок – будет премия.
– В размере квартальной, – вконец обнаглел Прокопенюк. – За ударный труд на особо важном объекте.
Бухгалтер вытер плешь концом старого шелкового галстука. Потом им же протер очки.
– А не треснешь? – полюбопытствовал он.
– Не тресну, – заверил Прокопенюк. – Лишь бы ты не треснул. И бригаду разборщиков – под мое начало. И лапы им сварить новые, не из тех ломов, что гнутся, а закаленных, сам отберу.
Начальник мастерских пожал плечами.
– Все? – спросил Литвиненко. – Но смотри: чтоб завтра в девять приступили!
– Есть! – молодцевато подыграл Прокопенюк. И отправился по домам – переговорить с машинистом, помощником, вальщиком и трактористом. Организовать дело он умел, этого у него не отнимешь.
И – работа закипела! Именно так и подумал назавтра Литвиненко: «Работа закипела!» – лично глядя, как рушатся сосны и кедры, как сверкают топоры сучкорубов, с ревом ворочается, оттаскивая стволы, трелевщик, с визгом врезается в них бензопила, разделяя на двухметровые свежие кругляши, ложащиеся в линию шпал будущей дороги.
В Белоборске заняли позицию выжидательную. Горячие умы прикидывали новый маршрут до усть-куломского магазина. Дебатировался вопрос о разделе заработков. Сомневались насчет постройки моста: пусть речушка плевая, вброд переходили, однако – инженерия!..
Каждый вечер в половине седьмого Прокопенюк являлся к директору докладывать о ходе работ. Половицы победно скрипели под его кирзачами, брезентовая куртка вкусно пахла скипидаром и хвоей, взгляд из-под кепочки являл достоинство. Ребятки выказывали рвение, крутая пахота не сгибала: дорога рвалась вперед полным ходом.
К первому июля он доложил:
– Два километра девятьсот – как одна копеечка!
– Спасибо за работу! – ответил Литвиненко и стиснул ему руку.
Первое августа:
– Есть пять семьсот!
– Спасибо за работу!..
– Спасибо в стакан не нальешь, – хмуровато сказал Прокопенюк.
Зашедший за подписями бухгалтер в негодовании потряс кулачками. Жора, молодой бригадир молдаван, одобрительно хрюкнул.
– Тебе что – мало? – угрожающе протянул Литвиненко. – Твои бездельники в этом месяце по…
– …шестьсот двадцать, – услужливо подсказал бухгалтер.
– А вламывали как?
Усть-Кулом постепенно разделился на два лагеря: команда Прокопенюка – и все остальные. Прокопенюковцы получали шестьсот-семьсот на круг. Им продавали в неделю по две банки тушенки и сгущенки, хотя полагались они всем работающим в лесу, а также индийский чай, который на прилавок не выставлялся и шел как бы через спецраспределение. В день получки по личному распоряжению директора им отпустили в специальной кладовке орсовского склада по бутылке коньяка, который в магазине отродясь не стоял: исключительно водка и красное.
Обделенный же лагерь нарек эту рабочую гвардию рабочей аристократией и в свою очередь расслоился на две неравные части: первая, составлявшая подавляющее большинство, завидовала завистью обычной, то есть черной, и ратовала привести прокопенюковцев к общему знаменателю и даже репрессировать за рвачество; вторая же, меньшая часть завидовала завистью белой, то есть строила козни, как бы самим проникнуть в привилегированный круг, и при этом условии была согласна примириться с создавшимся положением. Продавщицы вели с Прокопенюком взаимовыгодные переговоры об устройстве своих мужей. Смазчик Пронькин, известный алкаш, после аванса гонялся за Прокопенюком с цепью от пилы, требуя восстановить равноправие.
А из райкома регулярно запрашивали с доброжелательной требовательностью:
– Как осваивается фронт работ?
– Согласно графика! – кричал Литвиненко, прижав для лучшей слышимости руку рупором к трубке. – С превышением нормативов!
– Ты подсчитал, на сколько процентов повысится использование техники?
– На одиннадцать и семь десятых! – бухал он без боязни: контора подгонит нужный результат.
– Так это же прекрасно! – ликовала трубка. – А производительность труда?
– Экономисты мои обсчитывают, – врал Литвиненко.
– Прикидочную цифру можешь назвать? Нам надо включить в отчет.
– Шесть процентов, – придумала экономистка правдоподобную цифру.
– Семь с половиной процентов, – передал Литвиненко.
– Молодец, Литвиненко!
В кабинете между портретом и сейфом Литвиненко повесил крупномасштабную карту района и каждый вечер скрупулезно отмечал красным карандашом пройденный отрезок на идеальной прямой, соединявшей 39-й километр с Белоборском.
К сентябрю красная стрела подползла к голубой ниточке реки, что соответствовало на местности расстоянию в семь километров семьсот метров. (Конечно – гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить; могло оказаться там и больше восьми километров, кто в тайге эти километры мерил; могли и в сторону метров на пятьсот уйти – и это не смертельно, там скруглим, дело обычное, не транссибирскую магистраль строим, рабочую узкоколейку.)
Он весело хлопнул Прокопенюка по литому круглому плечу:
– Ну как, бисова душа, реку-то уже видно?
– Куда ж она денется, – ровно ответил Прокопенюк. – Мы свое сделаем, не подведем.
– Завтра вас навещу!
– Милости просим…
Плавно ответвляясь от насыпи, железнодорожная колея с радующей глаз прямизной рассекала тайгу. Посверкивающие рельсы были намертво пришиты к оранжевым круглякам шпал, еще не успевших потускнеть. В конце пути безостановочно продолжалась отрадная деятельность: деревья валились, трелевщик урчал, топоры тюкали, вперестук гнали эхо молоты костыльщиков, с одного маха вгоняющих четырехгранные костыли в податливую сосновую древесину.