– Я вот о чем думаю, – сказал он. – Допустим, Селия подпишет. Допустим, Стиву каким-то образом удалось, и Селия действительно получит способность сопереживания. Да она в ту же минуту потеряет рассудок! Она ни психологически, ни физически к сопереживанию не способна! Может, Стив это предвидел – если Селия потеряет дееспособность, она не сможет распоряжаться своими миллионами. Сара, не будет ли честнее ее об этом предупредить, если она сама не подумала?
– Нет, – отрезала Сара.
– Нет? – удивился адвокат.
– Збигнев, если бы опасность, о которой вы говорите, существовала, я первая сказала бы Селии, чтобы она сто раз подумала… Но такой опасности нет. Я знаю… знала Стива лучше, чем все вы. Он не мог, в принципе не мог подложить Селии или кому-либо еще такую свинью. Он терпеть Селию не мог, это да. Она не позволяла ему общаться с Михаэлем, и он не мог ей этого простить. Все так. Но Стив не стал бы… Я уверена в одном: как только Селия получит то, что завещал ей Стив, она станет другой. Что-то изменится в ее характере, не будет никакой ломки, только гармония… И если Стив действительно хотел ей отомстить – это странное понимание мести, но все же, – то он избрал единственно для него возможный способ: заставить Селию стать другой, сделать ее лучше!
– Хорошо, если так, – пробормотал Збигнев, – но это только ваши предположения. А противоречие, которое может стоить Селии душевного здоровья, вполне реально, и я все-таки возьму на себя…
– Напрасно, – сухо сказала Сара. – Вы только добавите Селии сомнений, которых у нее и так достаточно.
– Да? – прищурился адвокат. – А мне кажется…
Он не стал продолжать, только смотрел на Сару странным взглядом, то ли насмешливым, то ли изучающим, но если он и пытался разглядеть в ее облике что-то, ему ранее не известное, насмешка над чем-то, чего Сара понять не могла, в его взгляде все равно присутствовала.
Сара поднялась.
– Извините, – сказала она. – Я мешаю вам спать… Пойду. Просто хотелось с кем-то поделиться… Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – тихо проговорил Збигнев, когда Сара уже взялась за ручку двери. – Хорошо, я выполню вашу просьбу.
– Мою просьбу? – Сара обернулась. – Я ничего…
– Но ведь вы пришли и говорили со мной, чтобы навести на мысль: нужно рассказать Селии о возможности душевного разлада. Вы хотели, чтобы я об этом подумал, потому что к вашим словам у Селии отношение… скажем так, принципиального недоверия. Хорошо, я это сделаю.
– Спасибо, – спокойно сказала Сара.
– Но если в результате Селия перепугается и не подпишет… в конце концов, собственное здоровье для нее может быть важнее двух миллионов… тогда и вы лишитесь своей части наследства. Зачем вам это? Пусть Селия сама принимает решение.
– Я не смогу жить, – сказала Сара, – зная, что могла предупредить и не сделала этого.
– И ради такой малости…
– Это не малость. Это часть меня, понимаете? Так вы поговорите с Селией?
– Вы сами только что объяснили мне, что Стив не мог подложить такую свинью, и никакой опасности не существует.
– Я уверена в этом, – кивнула Сара. – Но я могу ошибиться. Или мог ошибиться Стив. Вы все думаете, что он непогрешим…
– Я так никогда не думал, – запротестовал Збигнев.
– А он был человеком со всеми достоинствами и недостатками. То есть, он был, конечно, больше, чем просто человеком, но ведь и в его мироздании можно совершать ошибки. Что если он… В общем, Селия должна знать, на что идет, когда будет принимать решение.
– Я не стану ее пугать и объясню, что… ну, насчет свиньи тоже…
– Конечно, – кивнула Сара. – Спокойной ночи. Завтрак у нас в восемь.
* * *
Проходя по коридору, Сара увидела за окном две тени – кто-то стоял на веранде, у выхода в сад, недавно взошедшая луна подсвечивала две человеческие фигуры – мужчину и женщину, они стояли близко друг к другу и, видимо, о чем-то шептались. Саре показалось, что это Ребекка с Михаэлем, но женщина была ниже ростом и полнее, конечно, это была Селия, как Сара ее сразу не узнала?
Сара прошла мимо спальни дочери, оттуда не доносилось ни звука, но ей показалось, что она слышит тихое ровное дыхание. Спит. В своей спальне Сара открыла окно – было душно, – и услышала тихие голоса снизу, такие приглушенные и далекие, что не только слов было не разобрать, но и сами звуки казались скорее порождением легкого ветерка, прилетевшего с реки и мелкими завихрениями влетевшего в спальню. Сара не стала прислушиваться, легла в постель и почти сразу заснула.
– Мама, – говорил, между тем, Михаэль, – я люблю Ребекку, сегодня вечером я это точно понял.
– Ты сошел с ума? – громче, чем ей бы того хотелось, сказала Селия и посмотрела вверх, на спальни второго этажа, одно окно было распахнуто, кажется, это в комнате Сары, не хватало только, чтобы она услышала глупости, которые говорил Михаэль. – Ребекка твоя сестра!
– Единокровная, да, ну и что?
– Как это – ну и что? – возмутилась Селия. – Ты хочешь сказать, что Ребекка тоже…
– Не знаю, – смущенно признался Михаэль. – Мы не говорили об этом.
– И не будете говорить, – твердо сказала Селия. – Выбрось эту чушь из головы.
– Ты не понимаешь, мама, – с тоской в голосе произнес Михаэль. – Ты опять меня не понимаешь. Ты меня никогда не понимала. Когда я говорил тебе, что хочу стать музыкантом, ты говорила, что это чувство гармонии, и, значит, мне суждено стать программистом… А когда я возился с кроликами, ты решила, что мое призвание – медицина. Ты всегда переиначивала мои мысли!
– Что с тобой? – спросила Селия. – Я никогда… Ты действительно так чувствовал?
– Конечно. Ты не знаешь – когда мне было шестнадцать… помнишь тот день… я не выходил из комнаты, ты думала, что у меня жар… у меня действительно был жар…
– Это когда у тебя началась пневмония? Конечно, помню.
– Жар начался потом. Не знаю… может, это была реакция организма. Я хотел повеситься.
– Что?!
– Повеситься, – повторил Михаэль. – Я чувствовал себя, как в цепях, даже хуже. Человек в цепях может смотреть, куда захочет, может мечтать и верить, что когда-нибудь цепи удастся сбросить, и он станет свободным. А я точно знал, что мечтать мне не о чем, все будет так, как скажешь ты. Я не мог сбежать… я пробовал, и у меня не получилось.
– Ты пробовал… что? Убежать из дома?
– Да. Неважно. У меня ничего не вышло. И я понял, что выход один… Точнее – два, но второй… Второй – убить тебя.
– Михаэль!
– Я тебя ненавидел.
– Господи! Я же всегда…
– Да, ты хотела, чтобы мне было хорошо. Только меня об этом никогда не спрашивала. Я ненавидел тебя, но…
– Ты хотел убить собственную мать?
– У меня ничего бы не вышло, я бы не смог… никогда. Оставалось одно: убить себя, потому что себя я в то время ненавидел даже больше, чем тебя. Ненавидел за то, что был слабым. Таким слабым, что даже в петлю залезть не смог себя заставить.
– Михаэль, что ты говоришь!
– Веревку я перекинул через перекладину… помнишь, я на ней подтягивался, ты говорила, это полезно для развития мышц… и встал на стул… тот, что стоял у кровати…
– Господи, – бормотала Селия, – Господи, почему ты не говорил мне…
– Я взял петлю в руки… и не смог. Понимаешь, я даже это не смог сделать, потому что думал: что скажешь ты. Я думал не о том, что ты будешь несчастна, а о том, что ты будешь злиться на меня за то, что я сделал все не так, как ты говорила. В общем, я слез со стула, спрятал веревку в школьный ранец… потом я ее выбросил в мусорный бак во дворе… и в тот день у меня начался жар.
Селия потянулась к сыну, он был выше нее на голову, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы поцеловать Михаэля в щеку, она хотела в лоб, но не получилось. Михаэль отпрянул, оттолкнул мать, Селия пошатнулась и, возможно, упала бы, если бы не ухватилась за одну из пластиковых колонн перед входом.
– Не надо, – глухо сказал Михаэль, – не надо меня целовать. Мне двадцать пять лет, из-за твоих поцелуев я так и не стал мужчиной. Хватит. Я люблю Ребекку, и с этим ты ничего не сможешь поделать.
– Ты хочешь жениться на собственной сестре? Ты действительно сошел с ума?
– Нет… Не знаю. Я люблю ее.
– Конечно. Как брат.
– Это другое… Не могу объяснить. И еще. Когда я получу то, что оставил мне отец, то брошу эту проклятую работу и… нет, я не скажу тебе, что буду делать, а то ведь ты… Но теперь я поступлю так, как хочу я, а не так, как хочешь ты. С этим покончено.
– Да? – холодно произнесла Селия, отступив на шаг. – Я никогда не допускала, чтобы ты делал глупости.