— Тебе придется оплатить мне стоимость бумажных кукол, Роджер.
— Этой возможностью я готов воспользоваться.
Я задумался. В тот день я начал убирать вещи со своего рабочего стола, но особо далеко не продвинулся. Если перефразировать По,[90] кто бы мог подумать, что на столе[91] скопилось столько хлама? А может, дело во мне, и та острота насчет того, что я не способен завязать собственные шнурки, не так далека от истины. Я вытащил две пустые картонные коробки из комнаты Ридли (которая в последнее время пахнет странно, как свежая марихуана, нет, я не видел ее) и только уставился на них, переводя взгляд с одной на другую. Возможно, будь у меня больше времени, я бы справился с такой элементарной задачей и навел бы порядок в своей старой жизни перед тем, как начать совершенно новую. Просто я почувствовал себя очень тоскливо.
— Допустим, мы отложим увольнение до конца месяца, — сказал я. — Тебе станет от этого легче?
Он улыбнулся.
— Не совсем то, на что я надеялся, — произнес он, — но и не то, чего я боялся. Хорошо. А теперь, думается мне, нам лучше сделать заказ, пока мы еще сохраняем вертикальное положение.
Мы заказали бифштексы и съели их, но к тому моменту мой рот онемел и потерял чувствительность. Думаю, мы должны были быть благодарны судьбе за то, что на нас не пришлось испытывать метод Геймлиха.[92]
Когда мы уходили из ресторана, держась друг за друга и в сопровождении обеспокоенного метрдотеля (который, несомненно, мечтал поскорее нас выставить, прежде чем мы разобьем что-нибудь), Роджер сказал мне:
— Еще я узнал на этих лекциях по психологии, что…
— Как, говоришь, называлась дисциплина? «Психология разбитых сердец»?
Мы вышли на улицу, и ветер уносил его болтовню в морозном воздухе.
— «Психология человеческого стресса», но твой вариант мне нравится больше. — Роджер энергично замахал рукой, останавливая такси, водитель которого скоро пожалел, что подобрал нас, — Также нам сказали, что полезно вести дневник.
— Черт, — выругался я. — Последний раз я вел дневник, когда мне было 11.
— Ну, черт возьми, — произнес он, — поищи его, Джон. Может, он где-то там завалялся.
И он снова пустился в разглагольствования, которые были прерваны только тогда, когда он вдруг наклонился вперед, и его стошнило на собственные ботинки.
Эту процедуру он повторил еще дважды, пока мы добирались до его дома, находящегося на пересечении 20-й и Парк Авеню Саут. Он вытягивался из окна, насколько было возможно (а возможно было не слишком далеко, так как это был один из тех «Плимутов[93]», у которого задние окна опускались лишь наполовину и на котором был мрачный небольшой желто-черный знак с надписью «Не давить на окно!»), его просто сташнивало в воздушный поток, а затем он откидывался на сиденье автомобиля с беззаботным выражением на лице. Наш таксист, судя по акценту, нигериец или сомалиец, был шокирован. Он остановился у обочины и велел нам выйти из машины. Я был готов это сделать, но Роджер и не собирался.
— Дружище, — сказал он, — я бы вышел, если бы был в состоянии ходить. А поскольку я не в состоянии, следовательно, довезите нас.
— Выходи с такаси, насяльника.
— Я был вежлив и блевал за пределами машины, — молвил Роджер с беспечным и приятным выражением лица. — Это было непросто, но я справился. У меня есть подозрение, что через несколько секунд меня стошнит снова. И если вы нас не довезете, меня вырвет на вашу пепельницу.
Когда мы приехали к дому Роджера, я помог ему добраться до вестибюля и не уходил, пока он не поднялся на лифте с ключами от квартиры в руке. Затем нетвердой походкой я направился к такси.
— Бери другой такаси, насяльника, — сказал таксист. — Заплати и бери другой. Я не буду везти тебе.
— Мне только до Сохо, — сказал я. — И я дам до чёрта чаевых. Меня не тошнит.
Хотя, боюсь, я немного солгал.
Он довез меня, и когда на следующий день я заглянул в бумажник, то понял, что действительно дал ему до чёрта чаевых. Мне удалось подняться по лестнице до того, как меня стошнило. Хотя тошнило меня довольно долго.
На следующий день я не пошел на работу; у меня хватило сил только на то, чтобы подняться с постели. Моя голова словно раздулась до чудовищных размеров. Я позвонил на работу около трех часов, трубку снял Билл Гелб, который сообщил мне, что Роджер там тоже не появлялся.
С того времени было пролито много слез и прошло немало бессонных ночей, но возможно, Роджер был недалек от истины: единственное место, где я чувствую себя более менее нормально, — это «Зенит Хаус», на девятом этаже здания на улице Парк Авеню Саут, 490. Последние два дня Ридли приходилось буквально выгонять меня и выметать вместе с мусором. Возможно, что-то есть в этой старой, как мир, бредятине — «ушел с головой в работу». Даже идея с этим дневником оказалась неплохой… хотя, может, я просто утешаю себя после собственного полного провала в написании новеллы.
Может быть, я останусь в «Зените», в конце концов. Вперед и с песней, как говорится… если только не с лебединой песней. Боже, я до сих пор не могу осознать, что она ушла от меня.
И я все еще не потерял надежду на то, что она передумает и вернется.
21 марта 1981 года
Кому: Г-ну Джону «Засранцу» Кентону
Издательство «Зенит Хаус», гнойное место
Дерьмовое Авеню Саут, дом 490
Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017
Уважаемый засранец,
Ты решил, что я забыл про тебя? Мои планы по отмщению идут полным ходом, независимо от ТОГО! что происходит со мной! Ты и все твои гнойные приятели скоро почувствуете на себе ГНЕВ! КАРЛОСА!!
Я вызвал силы преисподней.
Карлос Детвейлер
В пути, США
P. S. Учуял что-то «зеленое»,[94] господин Засранец Кентон?
Из дневника Джона Кентона22 марта 1981 года
Сегодня получил письмо от Карлоса. Хохотал до истерики. Примчался Херб Портер с вопросом, умираю я или что со мной происходит. Я показал ему письмо. Он прочитал и только нахмурился. Спросил меня, над чем я смеялся и не воспринимаю ли я Детвейлера всерьез?
— О, я воспринимаю его всерьез… в некоторой степени, — сказал я.
— Так какого черта ты гогочешь?
— Должно быть, потому что я — скрипучая половица во вселенском здании, — ответил я и затрясся в новом приступе хохота.
Нахмурившись так, что складки на его лице стали еще глубже, Херб положил письмо на край стола и попятился к двери, словно боясь от меня чем-то заразиться:
— Я не знаю, почему ты ведешь себя так странно в последнее время, — сказал он, — но я дам тебе хороший совет. Позаботься о собственной безопасности. И если тебе нужна помощь психиатра, Джон…
А я продолжал смеяться, к тому моменту мой смех стал безумен и полуистеричен. Херб пристально посмотрел на меня чуть дольше и, хлопнув дверью, вышел из кабинета. Как раз тогда, когда я прекратил хохотать, уже практически плача.
Сегодня вечером я рассчитываю поговорить с Рут. Упражняясь в развитии у себя силы воли, я старательно сдерживал желание позвонить ей, каждый день надеясь, что она позвонит первой, и сходя с ума от картинок в своем воображении, на которых она и ее отвратительный Тоби Андерсон скачут и кувыркаются вместе; на ум постоянно приходила джакузи. Поэтому я сам позвоню Рут. Прощай, сила воли!
Если бы у меня был обратный адрес Карлоса Детвейлера, думаю, я бы отправил ему открытку со словами: «Уважаемый Карлос, я знаю всё о том, как вызывать силы преисподней. Твой покорный слуга, засранец Кентон»
И для меня по-прежнему остается загадкой, зачем я описываю всю эту чепуху, а также зачем я продолжаю рыться в груде старых забракованных рукописей в комнате обработке почты, рядом с сортиром уборщика Ридли.
23 марта 1981 года
Мой звонок Рут был полной катастрофой. И зачем я пишу об этом, если я даже не хочу думать об этом, для меня это не поддается объяснению. Апофеоз извращения. На самом деле, я, конечно, знаю: во мне кроется смутная мысль, что если я передам свои ощущения бумаге, они перестанут так сильно давить на меня… так что, позвольте таким образом исповедаться, но чем короче — тем лучше.
Писал ли я в своем дневнике, что доведен до такого состояния, что могу очень легко пустить слезу? Полагаю, что писал, но у меня не хватает мужества вернуться к тем строчкам. В общем, во время телефонного разговора я пустил слезу. Наверное, этим всё сказано. А может, не всё. Думаю, что не всё. Два или три дня я старательно убеждал себя, что: а) не буду плакать; б) не буду умолять ее вернуться. В результате получился вариант в) я сделал и то, и другое. Последние дни (и бессонные ночи) я провел, размышляя о гордости. «Даже потеряв всё, мужчина сохраняет свою гордость». Я бы нашел некоторое утешение в этой мысли, воображая себя Полом Ньюманом,[95] как в той сцене в фильме «Хладнокровный Люк[96]», где он сидит в своей камере, узнав о смерти матери, играет на банджо и беззвучно плачет. Горестная сцена, но крутая, определенно крутая.