Отец хотел послать ее в Америку, в центр по борьбе с раком, на экспериментальное лечение, дающее хорошие результаты, если болезнь захвачена в самом начале — он был в состоянии сделать это! — но Лана отказалась уезжать: она хотела остаться, чтобы искать дочь. В ее гибель она отказывалась верить… И, кроме того, Лана не хотела лечиться. У нее не было стремления жить. Ее жизнь потеряла смысл. И удар оказался слишком сильным… А Лана вообще не умела принимать удары от судьбы, ведь судьба всегда была столь благосклонна к ней! И бороться она не умела — пусть даже с болезнью, за свою собственную жизнь… Ведь отец в безумии любви ограждал ее и от ударов, и от борьбы!
Лана умерла через пять месяцев после исчезновения Ольги.
Юзеф Теодорович уехал на «историческую родину», в Краков, и, вместо того, чтобы придаться отчаянию, вернулся в кино, теперь уже — в качестве режиссера… И небезуспешно.
Андрей с нескрываемой злобой говорил, что произошедшая трагедия стала для тестя хорошей эмоциональной подпиткой: он не только полностью отдался творчеству, но и обрел новые горизонты. Андрей намекал даже, что для такого творческого человека, как Юзеф Теодорович, семья была не более, чем обузой.
Освободившись от семьи, Лещинский обрел «второе дыхание» и крылья за спиной ощутил. В Москве сын у него остался… Да только, по словам Андрея, о сыне Лещинский и не вспоминал.
Впрочем, мальчишка был никчемный, порочный, весь в отца, потому отец и не любил его так, как любил чистую и нежную дочь.
Должна признаться: я очень сочувствовала Андрею, когда слушала эти его рассказы. Собственно, не будь трагедии с первой семьей его — если бы он, допустим, просто развелся с Ланой, или вовсе не был бы женат — возможно, я бы и не вышла за него замуж. А так — мне хотелось утешить его, отогреть. Мне казалось, что холодность и эгоизм — это только внешнее, защитный покров, панцирь, за которым скрывается чуткая и ранимая душа… В общем, напридумала я себе всякого.
И, естественно, все это оказалось совершеннейшей чушью: Андрей действительно холоден и эгоистичен, то есть — очень прост — что снаружи, то и внутри, никаких «подводных течений»… Скучно до тошноты. Я-то думала, что человек, переживший такую трагедию, должен чем-то от других отличаться.
Более тонко чувствовать, что ли. А он — как все! Такой же.
Нет, он, конечно же, не спекулировал на моем сочувствии, чтобы мною завладеть, напротив: он не видел этого сочувствия, не понимал, что главное чувство мое к нему — жалость, он был слишком уверен в своих самцовских качествах, он считал и считает, что всякая женщина, которую он удостоит взгляда, должна быть без ума от него! А что до случившегося с Ольгой — так это сильнее задело его самолюбие, поколебало его уверенность в себе, как в мужчине и защитнике, и он принялся яростно самоутверждаться, и старался добиться всего, что казалось ему хоть сколько-нибудь труднодосягаемым. В том числе — меня. У меня была репутация забавной чудачки и недотроги. И Андрей решил, что это будет интересно — жениться на мне.
Не знаю, насколько интересно это было для него.
Но я с самого начала знала, что мы когда-нибудь разведемся, что не смогу я прожить жизнь рядом с этим человеком.
Так оно и вышло…
28 августа 1996 года я ехала от мамы. Я только что сообщила ей, что собираюсь разводиться с Андреем. Услышала в ответ много всякого… И настроение у меня было прескверное!
В подземном переходе на станции Проспект Мира стояла нищенка с восемью ребятишками разных возрастов, одетыми в какое-то немыслимое грязное тряпье. Все вместе они изображали многодетную семью, потерявшую кормильца.
Я нищим никогда не подаю. Не верю я им.