Всего за 249 руб. Купить полную версию
– Как скажешь, дорогой, – не стала перечить супруга, отложила иглу и распорядилась: – Княгини, одеваться!
Через полчаса она вышла к саням – не деревенским розвальням, понятно, а к большому возку размером с небольшую торговую лавку, поставленную на полозья и запряженную восьмеркой лошадей. Внутри был настоящий дом – обитые сукном скамьи, стол, сундуки, слюдяные окна и даже печурка, сложенная из кирпича и окованная для прочности железом. Только все – очень маленькое, почти игрушечное.
Щелкнули кнуты, закричали возничие – сани тронулись. «Великокняжеская прогулка» началась. И совершенно неожиданно для Соломонии продлилась полных три дня, закончившись к полудню четвертого. Василий, войдя в возок, подал жене руку и вывел ее на хрустящий под расшитыми сапожками искристый снег.
– Смотри!
Они находились на взгорке, что поднимался среди ослепительно белых полей и перелесков – усыпанных снегом, окутанных инеем, залитых светом. Среди этой невероятной бескрайней чистоты, примерно в версте впереди, возвышалась крепость. А чуть дальше за черными бревенчатыми стенами переливались всеми цветами радуги расписные хоромы, крытые разноцветной деревянной черепицей, возносились к небесам золотые купола с православными крестами, скакали алые вздыбленные кони, венчающие скаты многочисленных кровель.
– Что это? – не поняла Великая княгиня.
– Александровская слобода, – взял ее сзади за плечи государь. – Помнишь, с первой встречи нашей сетовала ты, что тяготит тебя Москва, что шумна она и разгульна, дымна, душна, тяжела для дыхания? Посему повелел я построить в трех днях пути от столицы, в местах чистых, красивых и здоровых, новый дворец. Это он, моя любимая, его наконец-то закончили. Это мой тебе подарок. Наш новый дом, Соломея. Только твой и мой.
– Васенька, милый!!! – Женщина ахнула и кинулась мужу на шею, целуя глаза, лицо, губы. – Любимый мой, родной! Вот это да! Вот это нежданно! Идем же, идем! Покажи мне его скорее!
Александровская слобода дышала девственностью, новизной. Сверкала белизной полов, красками свежей росписи, пахла смолой недавно пиленных деревьев, манила теплом изразцовых печей, толстой ногайской кошмы, персидских ковров, рыхлостью пышных перин. Столь глубоких, что, однажды войдя в опочивальню, супруги смогли выбраться из нее только поздним, поздним утром следующего дня, вместо завтрака отправившись в баню – наконец-то попариться после долгой дороги.
В одном из переходов, оказавшись по случаю наедине со своей девкой, Соломея неожиданно крепко схватила служанку за косу, притянула к себе и спросила в самое ухо:
– Ты нашла знахарку, Заряна? Честную умелую ведьму?
– Дык… Это… – судорожно пробормотала девка.
– Так ищи! – прошипела государыня. – Я должна родить Василию сына… За любые деньги, любым способом, любой ворожбой, но я должна понести! Ты поняла?! Ищи! Чтобы нашла! Не то…
За поворотом послышались шаги. Соломония отпустила служанку и степенно пошла далее.
– Ищи, ищи… – пощупала косу Заряна. – А где ее возьмешь, ведьму-то?
11 июля 1514 года
Одоев, воеводская изба
– Собрал я вас, бояре, – объявил воевода порубежной стражи, – потому как дозоры о приближении ворога сегодня на рассвете донесли! Разъезды татары рассылают справные, по полсотни числом и на полдня пути от своих полков, пылят изрядно, обоз ратный наособицу идет с прикрытием своим. По всему видно, не ватага из татей, воедино сбившихся, набег затеяла, а хан какой-то рать спаянную ведет, порядок походный умело соблюдая, под рукой своей крепко нукеров держит. Близко к колонне лазутчики подобраться не смогли, но по приметам разным около десяти тысяч степняков в сем набеге будет.
– А у нас всего три тысячи ополченцев! – всплеснул руками брюхатый боярин Мерзлин, седобородый и одноглазый. – Ой, беда, беда… Не угадал ныне Разрядный приказ с призывом, совсем мало людишек ратных прислал.
– Что делать полагаете, други? – обвел взглядом собравшихся князь.
К восемнадцати годам Иван Федорович, супротив первого призыва, набрал еще полголовы роста и еще столько же раздался в плечах. Ежедневные двухчасовые бои супротив трех-четырех холопов или охотников из бояр – на копьях, на топорах и саблях, да еще час рубки с седла лозы, подброшенных яблок и уклонение от метаемых слугами шапок набрать мальчишке вес не давали – он весь состоял из мяса и костей. Хотя иные бояре Кудеяра за такое воспитание и ругали. Многие воины полагали, что хорошая прослойка жира под кожей не хуже поддоспешника в схватке оберегает. Пусть вражий клинок, коли не повезло, лучше в сале завязнет, нежели мышцы рассечет.
Что оставалось в князе Овчине-Телепневе-Оболенском прежним – так это неистребимо детское лицо. Не росли у него усы и борода, и все тут! Только пушок вокруг губ темнел – и не более.
– Коли втрое больше басурман, за Оку отступать надобно, – хлопнул ладонью князь Федулин, тоже воин опытный и в летах, однако сединой в бороду еще не обзаведшийся. – На переправах заслоны ставить да держаться, не пускать разбойников.
– К бродам отступать, – согласился боярин Лукин, – и держать их накрепко.
– Сила солому ломит, – вздохнул боярин Ческикин. – За Оку надобно отходить, тут уж ничего не попишешь.
– Князь Одоевский? – спросил зрелого воина с бритым не по обычаю подбородком юный воевода.
Тот молча покачал головой. Владетель здешних земель понимал, что порубежники предлагают отдать его удел на разорение татарам, однако же у него язык не поворачивался предложить боярам выйти навстречу бесчисленным разбойникам и полечь под трехперыми стрелами.
– Надо отходить, воевода, – закивал боярин Мерзлин. – Рекой обороняться, раз уж числом супротив степняков не вышли.
Мальчишка покосился на стоящего у стены Кудеяра – худородному боярскому сыну места за воеводским столом не полагалось. Княжий дядька промолчал. Все, что хотел, он сказал воспитаннику еще утром, услышав донесения дозорных.
– Бродов удобных нам ведомо три, да еще несколько глубоких, но проходимых, – размеренно сказал юный воевода. – Откель нам знать, через какой степняки ринутся? А коли рать по всем переправам размазать – всего пять сотен защитников на каждой окажется. Десятитысячная орда такой заслон сметет с легкостью, пятью сотнями ее не удержать.
– Назад медленно ужо поползут, – ответил князь Федулин. – Сберемся вместе и перехватим. Глядишь, и подмога от других ратей порубежных подоспеет!
– Назад они поползут, русскую землю уже разорив, а мы здесь поставлены, дабы сего не допускать! – твердо поставил кулаки на стол воевода. – Да и княжество Одоевское на растерзание басурманам бросать нам не по чести! Посему повелеваю всем полкам порубежным для сечи снарядиться и одвуконь, с припасом чересседельным на пять дней похода, через час выступить. Полагаю завтра возле реки Нережды ворога встретить и крепким ударом встречным начисто разбить!
– Не примут боя татары, Иван Федорович, – покачал головой боярин Мерзлин, – никогда не принимают. Уходить станут из-под удара, разбегаться да стрелами издалече изводить. Людей многих положим понапрасну, татей же ни единого не споймаем.
– Их же втрое больше, боярин! – возразил юный воевода. – Нешто силой таковой не попытаются они нас разметать да полон дорогой для выкупа собрать? За каждого из вас три сотни рублей испросить можно запросто! Обязательно попытаются…
– А если нет?
– Вот завтра и узнаем, – отрезал князь. – По коням, бояре! Желаю сегодня до места дойти, дабы ночью ратники наши отдохнули хорошенько и со свежей силой супротив усталых походников дрались. По коням!
Воевода Иван Федорович встал лагерем не на пути из степи к Одоеву, а в трех верстах к западу, возле неглубокой, с заболоченными берегами, Нережды. И караулы повелел не выставлять – дабы воинов не утомлять попусту.
– Нехорошо это, княже, – не утерпев, посетовал исполнительный и преданный боярин Ухтома, оставшийся при мальчишке еще от отца. – Татары не дураки, вояки опытные, дозорами ходить умеют. О лагере нашем обязательно проведают!
– Ну и что? – пожал плечами паренек. – Пусть смотрят. Все едино сотни татарские токмо завтра сюда доберутся. Доложат лазутчики мурзе своему, что русские обленились и без обережения спят. Толку-то от этого басурманам? Пусть думают, что в этот раз дурная рать у них на пути оказалась да с воеводой бестолковым. Нам же проще.
С рассветом русские ратники облачились в броню, повесили на пояса и луки седла оружие, взяли в руки рогатины – все лишнее оставив в лагере. Стали потихоньку выезжать в поле, собираясь в отряды по родам и землячествам.
– Князь Одоевский! – Восемнадцатилетний воевода встретил владетеля здешних земель, облачаясь в вороненый бахтерец – доспех из небольших пластинок, что наползали одна на другую, образуя трехслойную броню. Прочностью такой панцирь превосходил сплошную кованую пластину и выдерживал даже попадание пули – притом совершенно не стесняя движений. – Ты, Василий Петрович, удел свой обороняешь, и потому на отвагу твою и честь превыше всего полагаюсь. Треть рати своей себе оставляю, тысячу бояр. Стой здесь, у лагеря, в готовности, а когда меня с полками бегущего увидишь, в седла служивых поднимай и прямо в лоб меня атакуй! Я, знамо, отверну… С богом!
