Всего за 149 руб. Купить полную версию
– А-а-а!.. – разулыбалась Лиса. – Парная зайчатинка топает! Иди-ка сюда, ушастенький, я тебя съем.
Но Заяц прошёл, даже головы не повернул:
– Я у Чёрного Омута был, серого Волка не испугался, – уж не тебя ли мне, рыжая, бояться.
Свечерело. Сидит Заяц на пеньке посреди поляны, пришёл к нему важный Филин в меховых сапожках.
– Сидишь? – спросил Филин.
– Сижу, – сказал Заяц.
– Не боишься сидеть?
– Боялся бы – не сидел.
– А что ты такой важный стал? Или охрабрел к ночи-то?
– Я у Чёрною Омута был, серого Волка не побоялся, мимо Лисы прошёл – не заметил, а про тебя, старая птица, и думать не хочу.
– Ты уходи из нашего леса, Заяц, – подумав, сказал Филин, – глядя на тебя все зайцы такими станут.
– Не станут, – сказал Заяц. – Все-то…
Пришла осень. Листья сыплются. Сидит Заяц под кустом, дрожит, сам думает: «Волка серого не боюсь, Лисы красной – ни капельки, Филина мохноногого – и подавно, а вот когда листья шуршат и осыпаются – страшно мне…». Пришёл к Чёрному Омуту, спросил:
– Почему когда листья сыплются, страшно мне?
– Это не листья сыплются – это время шуршит, – сказал Чёрный Омут, – а мы – слушаем. Всем страшно.
Тут снег выпал. Заяц по снегу бегает, никого не боится.
Николай Сладков
Неслух
Медведицы – строгие матери. А медвежата – неслухи. Пока ещё сосут – сами сзади бегают, в ногах путаются. А подрастут – беда!
Медведицы любят в холодке подремать. А весело ли медвежатам слушать их сонное сопенье, когда кругом столько заманчивых шорохов, писков, песен! От цветка к кусту, от куста к дереву – и забредут…
Вот такого неслуха, удравшего от матери, я однажды и встретил в лесу. Я сидел у ручья и макал сухарь в воду. Был я голодный, а сухарь был жёсткий – потому трудился я над ним очень долго. Так долго, что лесным жителям надоело ждать, пока я уйду, и они стали вылезать из своих тайничков. Вот вылезли на пень два зверька – полчка. В камнях запищали мыши – видно, подрались.
И вдруг на полянку выскочил медвежонок. Медвежонок как медвежонок: головастый, губастый, неловкий. Увидел медвежонок пень, взбрыкнул курдючком – и боком, с подскоком прямо к нему. Полчки – в норку, да что за беда! Медвежонок хорошо помнил, какими вкусными вещами угощала его мать у каждого такого пня. Успевай только облизываться. Обошёл мишка пень слева – никого нет. Заглянул справа – никого. Сунул нос в щель – полчками пахнет. Влез на пень, поцарапал пень лапой. Пень как пень. Растерялся мишка, притих. Оглянулся кругом. А кругом лес. Густой, тёмный. В лесу шорохи. Слез мишка с пня и потрусил дальше.
На пути – камень. Повеселел мишка – дело знакомое! Подсунул лапу под камень, упёрся, нажал плечом. Подался камень, пискнули под ним испуганные мышата. Бросил мишка камень да обеими лапами под него. Поторопился: камень упал и придавил мишке лапу. Взвыл мишка, затряс больной лапой. Потом полизал, полизал её, да и похромал дальше. Плетётся, по сторонам больше не глазеет – под ноги смотрит. И видит: гриб. Пуглив стал мишка. Обошёл гриб кругом. Глазами видит: гриб, можно съесть. А носом чует: плохой гриб, нельзя есть! А есть хочется. Рассердился мишка да как треснет по грибу здоровой лапой! Лопнул гриб. Пыль из него фонтаном, жёлтая, едкая, прямо мишке в нос. Это был гриб-пыхтун. Зачихал мишка, закашлял. Потом протёр глаза, сел на задок и завыл тихо-тихонечко. А кто услышит? Кругом лес. Густой, тёмный. В лесу шорохи. И вдруг – плюх! Лягушка! Мишка правой лапой – лягушка влево. Мишка левой лапой – лягушка вправо. Нацелился мишка, рванулся вперёд и подмял лягушку под себя. Зацепил лапой, вытащил из-под брюха. Тут бы ему и съесть с аппетитом лягушку – первую свою добычу. А ему, дурачку, только бы играть.
Повалился на спину, катается с лягушкой, сопит, взвизгивает, будто его под мышками щекочут. То подкинет лягушку, то из лапы в лапу перекинет. Играл, играл, да и потерял лягушку.
Обнюхал траву кругом – нет лягушки. Брякнулся мишка на задок, разинул рот, чтоб заорать, да и остался с открытым ртом: из-за кустов на него глядела старая медведица.
Медвежонок очень обрадовался своей мохнатой мамаше: уж она-то приласкает его и лягушку ему найдёт. Жалостно скуля и прихрамывая, он потрусил ей навстречу. Да вдруг получил такую затрещину, что разом сунулся носом в землю.
Вот так приласкала! Обозлился мишка, вскинулся на дыбки, рявкнул на мать. Рявкнул – и опять покатился в траву от оплеухи.
Видит, плохо дело! Вскочил – и бегом в кусты. Медведица – за ним. Долго слышал я, как трещали сучья и как рявкал медвежонок от мамашиных затрещин. «Ишь, как уму да осторожности его учит!» – подумал я.
Убежали медведи, так меня и не заметили. А впрочем, кто их знает.
Кругом лес. Густой, тёмный. В лесу шорохи. Лучше уйти поскорей: ружья-то у меня нету.
Отчаянный заяц
Вылиняли у зайца-беляка задние ноги. Снега ещё нет, а у него ноги белые стали. Будто белые штаны надел. Раньше серого зайца никто и на поляне не замечал, а теперь он и за кустом сквозит. Всем как бельмо на глазу! В ельник забился – синицы увидели. Окружили и давай пищать:
– Заяц в штанах, заяц в штанах!
Того и гляди, лиса услышит.
Заковылял заяц в осинник.
Только под осинкой залёг – сороки увидели! Как затрещат:
– Заяц в штанах, заяц в штанах!
Того и гляди, волк услышит.
Замелькал заяц в густель. Там ёлку вихрь повалил. Легла ёлка вершиной на пень. Как шалашиком, пень накрыла. Вспрыгнул беляк на пень и притих. «Вот, – думает, – теперь от всех спрятался!»
Шёл по лесу охотник и видит: в самой густели будто глазок на небо сквозит. А какое там небо, если позади лес чёрный! Заглянул охотник в лесной глазок – заяц! Да близко – ружьём ткнуть можно. Ахнул охотник шепотком. А заяц – некуда податься – шасть прямо на охотника!
Отшатнулся охотник, запутался ногами в валежнике и упал. А когда вскочил – только белые штаны заячьи мелькали вдали.
Опять увидели зайца синицы, запищали:
– Заяц в штанах, заяц в штанах!
Сороки увидели, затрещали:
– Заяц в штанах, заяц в штанах!
И охотник кричит:
– Заяц в штанах!
Вот штаны – ни спрятать, ни переменить, ни сбросить! Хоть бы уж снег скорей – беспокойству конец.
Званый гость
Увидела Сорока Зайца – ахнула:
– Не у Лисы ли в зубах побывал, косой? Мокрый, драный, запуганный!
– Если бы у Лисы! – захныкал Заяц. – А то в гостях гостевал, да не простым гостем был, а званым…
Сорока так и зашлась:
– Скорей расскажи, голубчик! Страх склоки люблю! Позвали, значит, тебя в гости, а сами…
– Позвали меня на день рождения, – заговорил Заяц. – Сейчас в лесу, сама знаешь, что ни день – то день рождения. Я мужик смирный, меня все приглашают. Вот на днях соседка Зайчиха и позвала. Прискакал я к ней. Нарочно не ел, на угощение надеялся.
А она мне вместо угощения зайчат своих под нос суёт: хвастается.
Эка невидаль – зайчата! Но я мужик смирный, говорю вежливо: «Ишь какие колобки лопоухие!» Что тут началось! «Ты, – кричит, – окосел? Стройненьких да грациозненьких зайчат моих колобками обзываешь? Вот и приглашай таких чурбанов в гости – слова умного не услышишь!»
Только от Зайчихи я убрался – Барсучиха зовёт. Прибегаю – лежат все у норы вверх животами, греются. Что твои поросята: тюфяки тюфяками! Барсучиха спрашивает: «Ну как детишки мои, нравятся ли?» Открыл я рот, чтобы правду сказать, да вспомнил Зайчиху и пробубнил. «Стройненькие, – говорю, – какие они у тебя да грациозненькие!» – «Какие, какие? – ощетинилась Барсучиха. – Сам ты, кощей, стройненький да грациозненький! И отец твой, и мать стройненькие, и бабка с дедом твои грациозненькие! Весь ваш поганый заячий род костлявый! Его в гости зовут, а он насмехается! Да за это я тебя не угощать стану, я тебя самого съем! Не слушайте его, мои красавчики, мои тюфячки подслеповатенькие…»
Еле ноги от Барсучихи унёс. Слышу – Белка с ёлки кричит: «А моих душечек ненаглядных ты видел?»
– Потом как-нибудь! – отвечаю. – У меня, Белка, и без того в глазах что-то двоится…»
А Белка не отстаёт:
– Может, ты, Заяц, и смотреть-то на них не хочешь? Так и скажи!
– Что ты, – успокаиваю, – Белка! И рад бы я, да снизу-то мне их в гнезде-гайне не видно! А на ёлку к ним не залезть.
– Так ты что, Фома неверный, слову моему не веришь? – распушила хвост Белка. – А ну, отвечай, какие мои бельчата?
– Всякие, – отвечаю, – такие и этакие!
Белка пуще прежнего сердится:
– Ты, косой, не юли! Ты всё по правде выкладывай, а то как начну уши драть!
– Умные они у тебя и разумные!
– Сама знаю.
– Самые в лесу красивые-раскрасивые!
– Всем известно.
– Послушные-распослушные!
– Ну, ну?! – не унимается Белка.
– Самые-всякие, такие-разэтакие…
– Такие-разэтакие?.. Ну держись, косой!»
Да как кинется! Взмокнешь тут. Дух, Сорока, до сих пор не переведу. От голода чуть живой. И оскорблён, и побит.
