— Лет пять назад? Не меньше пяти лет.
— Как быстро течет время!
— Ты был в Лондоне. Я уехала в Париж и всякий раз, когда я наведывалась в Росси-хилл, тебя тут не оказывалось.
— Но здесь был Чарлз.
— Да, здесь был Чарлз, — она повертела в руках крышку от чайника, — но если Чарлз и замечал, как я выгляжу, он никогда об этом не говорил.
— Он все замечал. Он просто толком не умел выражать свои чувства. Но для Чарлза ты всегда была прекрасна. Даже когда тебе было пятнадцать и ты носила косички и пузырившиеся на коленях джинсы. Он только и ждал, когда ты вырастешь.
— Не могу поверить, что он мертв, — произнесла она.
— Я тоже не мог до вчерашнего дня. Но, кажется, сейчас я уже смирился с этой мыслью.
Чайник начал свистеть. Он достал кружки, банку растворимого кофе и бутылку молока из холодильника.
— Папа сообщил мне о вашем поместье, — сказала Лиз.
— Ты имеешь в виду его продажу?
— Как ты вынесешь это, Оливер?
— У меня нет выбора.
— Даже дом? Дом тоже будет продан?
— А что мне с ним делать?
— Ты мог бы сохранить его. Приезжать сюда на выходные и в отпуск, просто чтобы сохранить здесь корни.
— Мне это кажется сумасбродством.
— Вовсе нет, — она немного поколебалась и возбужденно продолжила: — Когда ты женишься и обзаведешься детьми, ты будешь привозить их сюда и они будут играть здесь в те же славные игры, в которые играл ты сам. Бегать сломя голову, строить шалаши в ветвях бука, скакать на пони…
— Кто сказал, что я собираюсь жениться?
— Папа сказал, что ты не собираешься жениться, пока не станешь слишком стар для всего остального.
— Папа слишком много тебе рассказывает.
— И что это значит?
— Он всегда так делал. Он баловал тебя, и никогда у него не было от тебя никаких секретов. Ты знаешь, что была маленькой испорченной шалуньей?
Ее это позабавило.
— Оливер, ты сейчас договоришься!
— Я даже не знаю, как ты выжила. Единственный ребенок, в котором души не чаяли родители, жившие порознь. И если этого тебе было недостаточно, в твоем распоряжении всегда был Чарлз, который портил тебя еще больше.
Чайник закипел, и он подошел, чтобы снять его с плиты. Лиз положила крышку обратно на плиту.
— Зато ты ничем не портил меня, Оливер, — ответила она.
— У меня было больше ума.
Он налил в чашки кипяток.
— Ты меня вообще не замечал. Всегда говорил мне, чтобы я не болталась у тебя под ногами.
— Ну, так было, пока ты была маленькой и еще не стала такой шикарной девушкой. Между прочим я тебя вчера не узнал. Я понял, кто ты, только когда ты сняла свои темные очки. Должен сказать, я очень поразился.
— Кофе готов?
— Да. Садись пить, пока он не остыл.
Они сидели за истертым кухонным столом лицом друг к другу. Лиз держала кружку так, словно пальцы у нее до сих пор не отогрелись. Выражение лица у нее было задорное.
— Мы говорили о том, как ты женишься.
— Я об этом не говорил.
— Как долго ты тут пробудешь?
— Пока со всем не разберусь. А ты?
Лиз пожала плечами.
— Я должна ехать на юг. Мать и Паркер сейчас в Лондоне — приехали по делам на несколько дней. Я звонила ей, когда приехала из Прествика, рассказала о том, что случилось с Чарлзом. Она хотела, чтобы я немедленно вернулась к ним, но я объяснила, что собираюсь пойти на похороны.
— Но ты так и не сказала мне, как долго собираешься еще пробыть в Росси-хилл.
— У меня нет никаких планов, Оливер.
— Тогда останься ненадолго.
— Ты хочешь, чтобы я осталась?
— Да.
Когда вопрос был улажен и эти слова произнесены, остатки напряжения между ними исчезли. Они сидели и болтали, забыв о времени. Лиз встрепенулась лишь тогда, когда часы в холле пробили двенадцать.
— О господи, неужели уже полдень? Мне пора идти.
— Зачем?
— Обед. Помнишь такой нелепый старомодный обычай? Или ты не обедаешь?
— Вовсе нет.
— Пойдем со мной, пообедаешь с нами.
— Я отвезу тебя домой, но на обед не останусь.
— Почему?
— Я и так уже половину утра потерял, пока лясы с тобой точил, а еще кучу вещей надо сделать.
— Тогда приходи на ужин. Сегодня вечером.
Он подумал и, по разным причинам, отказался и от этого приглашения.
— Может быть, завтра?
Она пожала плечами и с легкостью согласилась, проявив образцовую женскую сговорчивость:
— Когда угодно.
— Завтра было бы замечательно. Часов в восемь?
— Приходи чуть пораньше, если захочешь выпить аперитив.
— Хорошо, приду чуть пораньше. Надевай шубку и шляпу, и я отвезу тебя домой.
У него была небольшая темно-зеленая машина, низкая и очень быстрая. Она уселась рядом с ним, засунув руки в карманы полушубка и глядя вперед на бледные шотландские пустоши. Она так остро ощущала присутствие мужчины, который сидел рядом, что ей было почти больно.
Он изменился и все же остался прежним. Стал старше. На лице появились морщины, которых не было прежде, а в глубине глаз таилось такое выражение, что она чувствовала себя так, словно заводит роман с совершенно чужим человеком. И все же это был Оливер, бесцеремонный, отказывающийся связывать себя обязательствами, неуязвимый.
Для Лиз всегда существовал именно Оливер. Чарлз был лишь предлогом для того, чтобы наведываться в поместье Кейрни, и Лиз бесстыдно использовала его в таком качестве, ибо он поощрял ее постоянные визиты и всегда был рад ее видеть. Но уехала она из-за Оливера.
Чарлз был непримечательным жилистым парнем с песочными волосами и множеством веснушек. А в Оливере был шик. Чарлзу хватало времени и терпения на неловкую девочку-подростка: он учил ее забрасывать удочку, играл с ней в теннис, помогал вынести муки первого взрослого танца, показывал, как танцевать рил.[3] Но она все время думала только об Оливере и молилась о том, чтобы он пригласил ее танцевать.
Но он, конечно, этого не делал. У него всегда был кто-то еще, какая-нибудь неизвестная девушка или подружка, приглашенная с юга. Я познакомился с ней в университете, на вечеринке, когда гостил у старого знакомого. За годы их набралось довольно много. Девушки Оливера были здесь предметом шуток, но Лиз не находила это смешным. Она наблюдала со стороны и ненавидела их всех: в своем воображении она лепила их восковые куклы и колола их иголками, страдая от подростковой ревности.
Когда ее родители развелись, именно Чарлз писал ей письма, рассказывая о том, что происходит в поместье Кейрни и поддерживая с ней связь. Но в потайном кармашке ее бумажника лежала помятая фотография Оливера, крохотный снимок, который она сделала сама и который повсюду ездил вместе с ней.
Сейчас, сидя рядом с ним, она слегка поглядывала по сторонам. Руки Оливера лежали на обшитом кожей руле, и ей были хорошо видны его длинные пальцы с прямоугольными ногтями. У большого пальца виднелся шрам, и она вспомнила, как он поранил руку о новую ограду из колючей проволоки. Ее взгляд небрежно скользнул вверх по руке. Его овчинный воротник был поднят и закрывал шею, касаясь темных густых волос. Он почувствовал ее взгляд, повернулся и улыбнулся ей, его глаза под темными бровями были голубыми, словно незабудки.
— Ты изучишь меня в следующий раз, — сказал он, но Лиз ничего не ответила.
Она вспоминала о том, как прилетела в Прествик, где ее встретил отец. Чарлз погиб. В первый момент она не поверила своим ушам, земля словно ушла у нее из-под ног и перед ней разверзлась огромная зияющая бездна. А потом она едва слышно произнесла:
— Оливер?
— Оливер в своем поместье. По крайней мере, должен быть там. Он сегодня приезжает из Лондона. Похороны будут в понедельник…
Оливер в поместье Кейрни. Чарлз, милый, добрый, терпеливый Чарлз был мертв, но Оливер был жив и находился здесь, в своем поместье. Она снова увидит его спустя столько лет… На пути в Росси-хилл эта мысль не выходила у нее из головы. Я увижу его. Я увижу его завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Она позвонила матери в Лондон и рассказала ей про Чарлза, но когда Элен попыталась уговорить ее приехать и оставить все печали позади, Лиз отказалась. Ей не составило труда найти отговорку:
— Я должна остаться. Отец… И похороны…
Но на самом деле она знала и радовалась тому, что остается из-за одного лишь Оливера.
И чудесным образом так и вышло. Она поняла это в тот самый момент, когда на кладбище Оливер безо всякой причины неожиданно обернулся и посмотрел прямо на нее. Она видела, как выражение изумления на его лице сменилось восхищением. Он лишился своего превосходства. Теперь они были равны. И… Печальное обстоятельство, которое, однако, упрощало ситуацию… Теперь не надо было считаться с Чарлзом. Добрый, но досаждавший Чарлз, который всегда был тут, словно старая собака, ожидающая, что ее выведут на прогулку.