Удовлетворившись своими опытами, начальник бюро вышел из кабинета, отыскал глазами шустрого очкарика и строго ему кивнул. Тот сразу подошел и вслед за шефом расположился на стуле в его фанерных аппартаментах.
- Кайся, - сказал шеф. - Кроме тебя, некому.
С минуту длилось молчание. Начальник бюро глядел на молодого коллегу задумчиво и дружелюбно, а тот рассматривал содержимое красной папки и пепел. Делал он это без лишних эмоций, как делают простые, привычные дела. Потом спокойно сказал:
- Ген Геныч, бумага тут почти ни при чем.
- Почему почти?
- Давайте начнем не с бумаги, - предложил конструктор.
- Давай, Арсений Петрович, давай, - согласился начальник. - Но только сначала ты скажи, зачем пытался обидеть человека? Пожилого и заслуженного, между прочим.
- А разве он ушел обиженным? У меня и в мыслях не было его обижать.
- Но текст лекции ты ему сгубил или не ты?
- Я. Но у меня на этот случай было три варианта отвлекающих вопросов. И не случайных.
- Ты что же, все бюро опрашивал?
- На то я и культмассовый сектор, чтобы знать вопросы...
- И что же, интересно, он без текста доверил?
- Вы же слышали наши аплодисменты! От всей души, ей-богу! Да мы и на пленку записали, память останется...
- М-да-с, - покачал головой Ген Геныч. - Память народная теперь магнитофонной записью сильна?
- Не сильна, шеф, а усилена!
- Согласен. Теперь кайся.
- Только предупреждаю, - сказал Арсений Петрович, - до конца я еще сам не разобрался.
- Ничего, валяй. Вместе разберемся.
- Вчера после работы, - начал конструктор, - я задержался с вашей тройной модуляцией, варианты попробовать. Ничего особенного не узрел, но возникло желание увеличить кратность. Стащил к своему столу все генераторы, какие у ребят нашел, и начал загружать схему покаскадно. На осциллографе - какая-то свистопляска...
- Само собой, - вставил шеф. - Считать же надо...
- Когда подключал седьмую частоту, - продолжал Арсений Петрович, - я неловко потянулся к генератору и животом навалился на входной кабель осциллографа. Он выскочил из гнезда, и штекер упал на статью. Я за ним нагнулся и вижу - буквы перед штекером с газеты осыпаются, как будто из него дует ветром, как будто их водой смывает!..
- Все подряд?
- В том-то и странность, что не все. Вот смотрите.
Он вынул из заднего кармана брюк обрывок газеты. Вместо целых абзацев там были белые пятна. То есть не совсем белые, газета была испачкана чем-то жирным, но букв там, где им по логике следовало находиться, не было и в помине.
Ген Геныч принялся изучать текст. Арсений Петрович перебирал текст бывшей лекции и качал головой.
Наконец начальник поднял глаза.
- Нет, Арсен, до меня не доходит. Все-таки у тебя на размышление целая ночь была... Вот, смотри, тут написано: "В селе все считают Катю своим человеком". Дальше пробел. Две строчки с небольшим. Потом: "Хлеборобы ценят в ней уважение к их труду, грамотность". Что могло быть там, где пробел?
- Сейчас, сейчас, - сказал Арсен и полез в другой карман. - В этом месте не случайное облучение. Тут я уже пытался анализировать, поэтому сначала переписал, а потом - под штекер... Вот: "Невысокая, худенькая, похожая на пионерку, девушка пришлась, как говорится, ко двору".
- Так-так, - начал понимать начальник бюро. - Повторение сказанного и ненужная информация. Короче говоря, пустые слова.
- Вот! - вскричал Арсен. - Вот та формулировка, которая мне не давалась. Именно пустые.
- Можно сказать и "лишние", - пожал плечами Ген Геныч.
- Нет-нет! В "лишних" - нет физического смысла.
- Ты хочешь сказать...
- Да, я хочу, только скажите сами, у вас вообще талант на формулировки.
- Пустые слова, - начал Ген Геныч, - слабее весомых держатся на бумаге... как сухие листья на дереве... Но это мистика, Арсен!
- Это микрогравитация, - сказал Арсен, - и резонансная чистота с необходимой модуляцией.
Он схватил со стола авторучку и быстро написал несколько фраз.
- Прочтите!
- "Никому не нужны пустые слова, - читал вслух Ген Геныч. - Никто не нуждается в повторении ненужных слов. Не пишите на бумаге и не произносите вслух слова, от которых нет пользы".
- Давайте сейчас внесем этот листок в поле излучателя, - сказал Арсен, - и из трех фраз на нем останется только одна. Да и то в лучшем случае, потому что истина больно уж избита.
- М-да-с. Так избита, что лечат, лечат... - было видно, что Ген Геныч каламбурит автоматически и не слышит собственных слов. Какая-то идея забрезжила в его остановившемся взоре.
- Можно предположить, - продолжал свою мысль Арсен, - что сам процесс написания пустых слов, незаметно для пишущего, отличен от нормального. Веские мысли пишутся с удвоенным нажимом, а пустые...
- А ротатор, типографская машина? - очнулся шеф.
- Да откуда же я знаю? - вскричал Арсен. - Дело новое...
- Ну, тогда, - глаза шефа хищно сверкнули, - тогда, как полагается в лучших традициях, - эксперимент на себе!
- Облучаться?
Шеф усмехнулся и поднял с пола свой тяжелый портфель.
- Хуже. Его облучим.
- А что там?
- Слушай, - сказал тихо Ген Геныч, - ты считаешь меня ученым? Или уже только администратором?
- Всем бы ученым быть такими администраторами! - искренно воскликнул Арсен. - И всем администраторам - такими учеными. У вас вон докторская готова...
- Вот она и лежит в портфеле, - сказал шеф.
- А не страшно?
- А ты как думаешь? Но я приготовил ее для оппонента. Так что все равно - оппонентом больше, оппонентом меньше... Машина в этом смысле даже объективнее, верно?
- Так я уже раздал генераторы. Ребятам же работать надо...
- А ты не пытайся спасти мое положение, - сказал шеф сердито. - Я предпочитаю чистые эксперименты, сам знаешь.
...Узнав, что сейчас произойдет, маленькая блондинка охнула:
- Ген Геныч, может, не надо? Оно ж неопробованное. Опасно ведь...
- Зато интересно, - возразила раскосенькая в цветастой кофточке.
- Тебе интересно, а человек работал...
- Если штукатурка осыпалась, значит, человек не работал, а отрабатывал, - сказал шеф сурово. - И если я написал макулатуру, то выгоднее обменять ее в лавке на "Графа Монте-Кристо" и уйти на радость всем в стопроцентные администраторы.
Он помог изобретателю собрать схему и сам поставил портфель к пластине с дырками, приспособленной под излучатель.
- Включай!
Арсен дрогнувшей рукой включил аппаратуру. Разумеется, ничего особенно не произошло, просто загудели трансформаторы блоков питания, и через минуту зловещей тишины изобретатель сказал, что достаточно.
- Вынимай, - велел Ген Геныч и, скрывая волнение, отвернулся.
Арсен извлек из портфеля толстую кипу бумаги и стал быстро перелистывать страницы текста и схем. Все конструкторское бюро не дыша следило за мельканием его рук. Наконец последняя страница была перевернута - и наступила восхищенная тишина.
- Ну, - спросил шеф, - честный я человек?
Его молча взяли на руки и подбросили. А когда поймали, то не дали ступить на бренный пол - отнесли в кабинет и опустили на стул.
- Ген Геныч, не покидайте нас никогда, - пролепетала рыженькая конструкторша, которой он не далее как сегодня утром устроил разнос за опоздание.
- Мы вам кресло подарим, - сказал кто-то из задних рядов.
- В кресле хуже думается, - сказала раскосенькая.
- Это когда думать нечем, - тут же возразила блондинка.
Шеф хотел вмешаться, но тут тихо вошел Арсен. Он нес открытый портфель, где виднелась уложенная с прежней аккуратностью докторская диссертация, но лицо у него было печальным.
Шеф увидел в руке изобретателя запечатанный конверт и побледнел.
- Надо же было сперва все там посмотреть, - сказал Арсен с упреком, а вы: "Давай-давай". Теперь, может быть, письмо испортили. Это ж вам не доклад, не диссертация...
- Дай сюда.
Шеф спрятал письмо в нагрудный карман.
- Может быть, до него лучи не достали, - неуверенно предположил Арсен. - Оно в другом отделении лежало...
- Дома разберусь, - сказал Ген Геныч, к которому уже вернулось самообладание. - Сейчас все свободны, а ты присядь. С сегодняшнего дня ты ничем другим заниматься не будешь. Согласен?
Арсен кивнул.
- Составь список всей необходимой аппаратуры, завтра ее получишь и приступай. Что-нибудь тебе еще нужно?
Оставшуюся часть дня Ген Геныч, если не считать визита к оппоненту, ездил в общественном транспорте, и ходил пешком. Домой не ехалось и не шлось. Мучило одиночество.
Наконец, около полуночи, он, усталый и замерзший, почувствовал себя в состоянии заснуть и сошел на своей остановке.
Открыл дверь квартиры. Пахнуло семьей, и от этого ему снова стало плохо. Весь вечер, скитаясь по городу, он представлял, заставлял себя представить, что дома ждут.
И вот - эта нежилая тишина. Сыновья убивают зимние каникулы где-то в пионерском туристическом поезде, а жена вторую неделю ничего не пишет из санатория, куда он насильно вытолкал ее с больной печенью. На вокзале они из-за пустяка повздорили, и запоздалое желание извиниться не давало ему покоя.