Клаас Пуль был директором школы. Ей предстояло жить у него в доме. Может быть, ей следовало бы быть серьезнее и не болтать о капусте? Она обернулась к нему и попыталась принять серьезный вид солидной учительницы, перевести разговор на другую тему.
У вас трое детей, не правда ли, мистер Пуль? Что же, все они будут моими учениками?
Клаасу Пулю понадобилось время, чтобы сосредоточиться на двух вопросах, заданных одновременно, и обдумать ответ. От такого напряжения у него даже морщина появилась на лбу. Затем он попытался двумя кивками головы, из которых один должен быть утвердительным, другой – отрицательным, сразу ответить Селине на оба вопроса. Селина с любопытством наблюдала это сложное движение головы, но не вполне разобралась в его значении.
– Вы хотите сказать, что у вас не трое детей? Или что они не будут моими учениками! Или…
– У меня трое детей. Не все будут вашими учениками. – Это заявление было сделано в самой определенной и категорической форме.
– Но отчего же! Кто же из них не будет?
Этот новый залп оказался роковым; реплики спутника Селины, по капле сочившиеся из его уст окончательно прекратились, и так, в полном молчании, они проехали мили три. Селина, несмотря на все усилия сохранить серьезность, не выдержала, и смех ее зазвенел, подобно трелям птицы в тишине осенних сумерек.
К этим звукам присоединились вдруг и раскаты мужского хохота. Смеялись: она немного сконфуженная бесплодностью своих усилий выглядеть солидной, он – тугодум, флегматичный фермер – нежданно пришел в хорошее настроение просто из-за присутствия рядом с ним, в его экипаже, этого беленького, похожего на птичку, хрупкого и большеглазого создания.
Селина совсем успокоенная, в приливе расположения к своему спутнику, продолжала свои расспросы:
– Скажите же мне, кто из них будет учиться, кто нет?
– Герти будет ходить в школу. Жозина – тоже Ральф работает на ферме.
– Сколько лет Ральфу?
– Двенадцать.
– Двенадцать! И не будет больше учиться! Но отчего же?
– Ральф работает на ферме.
– А разве Ральфу не хочется в школу?
– Конечно хочется.
– И не думаете ли вы, что ему следовало бы посещать ее?
– Ну конечно.
Она не хотела отступать.
– А ваша жена разве не хотела бы, чтобы Ральф ходил еще в школу?
– Марта? Ну конечно.
– Но, Боже мой, отчего же в таком случае он не будет учиться?
Голубые глаза Клааса снова были устремлены в точку между ушей лошади. Лицо его было спокойным и кротким.
– Ральф работает на ферме. Селина сдалась, побежденная.
Она задумалась, представляя себе, какими должны быть эти Ральф, и Герти (вероятно Гертруда?), и Жозина. Все это так интересно, и подумать только, что она могла бы выбрать Вермонт и превратиться в засушенное яблоко.
Сумерки спускались быстро. Туман, словно жемчужная пелена, окутал прерию, поглотил последний блеск в небе, придал призрачную красоту полям, деревьям, всему вокруг. Селина, жадно всматриваясь, открыла было рот, чтобы выразить громко свое восхищение, но, что-то вспомнив, быстро сжала губы. Первый урок в Ай-Прери был ею усвоен.
Глава третья
Пули жили в доме, типичном для Ай-Прери. Селина и Клаас миновали десятки точно таких домиков. Энергичные переселенцы из Голландии строили их по образцу тех приземистых домиков, в каких жили их соотечественники на низменностях вокруг Амстердама, Харлема, Роттердама. По фасаду домика Пулей, чинно в ряд, как солдаты, стояли подрезанные деревца.
Селину ослепил блеск стекол, в доме было множество маленьких окошек, каждое – не больше носового платка. И даже в сумерках было заметно, как изумительно чисты стекла в них. Селина только позже узнала, что безукоризненная чистота стекол была в Ай-Прери признаком материального благополучия и высокого общественного положения. Двор и постройки отличались геометрической правильностью и были такие чистенькие и щеголеватые, словно игрушечный домик, подаренный детям и только что принесенный из магазина. Портили это впечатление только протянутые по всему двору веревки, на которых развешено было разное белье: пара поношенных шаровар, сорочка, чулки, кальсоны. Последние качались на ветру из стороны в сторону, словно подгулявший рабочий. Такие гирлянды из принадлежностей убогого деревенского туалета были неизменным украшением фермерских дворов.
Селина ожидала, что Клаас Пуль поможет ей выбраться из высокого экипажа. Но он, по-видимому, не собирался этого делать. Спрыгнув на землю, он стал выгружать из тележки пустые корзины и ящики. Селина, собрав свои вещи, выкарабкалась наконец сама, с трудом перескочив через высокое колесо, и остановилась, вглядываясь в тусклый огонь за окошком, такая маленькая и сжавшаяся посреди большого чужого мира.
Клаас отпер калитку. Только распрягши лошадей и отведя их в конюшню, он поднял маленький сундучок Селины, она взяла свою сумку, и они прошли во двор. Было уже почти темно. Клаас распахнул дверь кухни, и оттуда приветливо осклабилась им навстречу ярко-красная пасть пылающей печи. Кухня была чистенькая, но в ней царил тот беспорядок, какой бывает всегда в разгар работы. У печи, с вилкой в руке, стояла женщина, и, когда на стук двери она повернулась, Селина подумала, что это, должно быть, мать хозяина: такой старухой выглядела женщина у очага. Но Клаас сказал: «Марта, вот учительница». Это была его жена! Селина пожала загрубевшую, в мозолях, руку. Марта широко улыбнулась ей, показывая обломанные, темные зубы. Она откинула с высокого лба жиденькие волосы и зачем-то застенчиво поправила ворот своего чистенького ситцевого платья. В кухне пахло так вкусно, что у Селины засосало под ложечкой от голода.
– Рада вас видеть, – промолвила Марта как-то натянуто. – Добро пожаловать. – Затем, когда Пуль вышел во двор, она добавила, прикрывая двери за ним: – Пуль мог бы ввести вас и через парадную дверь. Положите ваши вещи.
Селина стала разматывать все, что было на ней надето, и наконец оказалась в одном узком коричневом платье, сшитом по моде и выглядевшем странно в этой кухне.
– Боже, какая вы еще молоденькая! – воскликнула Марта. Она подошла ближе, пощупала материю платья. И тут-то Селина заметила, что и она, Марта, была молодой женщиной. Скверные зубы, редкие волосы, небрежно, по-старушечьи, сшитое платье, морщины усталости и изнурения, следы грязной работы на руках – и над всем этим все же молодые глаза, молодая улыбка, выражение совсем девическое.
«Да ей не больше двадцати восьми, – сказала себе Селина с чувством, похожим на испуг. – Я уверена, что ей не больше».
Из соседней комнаты в дверь уже не раз заглядывали и снова прятались две головки с уложенными вокруг лба косами. Теперь Марта знаком пригласила ее пройти туда. Было заметно, что хозяйка смущена поступком мужа, который проводил учительницу вместо гостиной на кухню. В гостиной у печки перешептывались две маленькие желтоволосые девочки. Вероятно, Герти и Жозина. Селина подошла к ним с улыбкой: «Кто же из вас Герти, а кто – Жозина?» Но ответом ей было только хихиканье. Они ретировались за большое черное и круглое сооружение, служившее, очевидно, чем-то вроде камина. Но камин не топился, несмотря на холодный вечер. От сооружения через всю комнату шла длинная труба, исчезавшая в маленькой решетке, проделанной в потолке. И печь и труба были начищены до блеска. На окне стоял выкрашенный в зеленое деревянный ящик с цветочными горшками: герань, кактус, растение со спускающимися до пола вьющимися ветками, которое называют «лестницей Якова». Жесткий диван был покрыт бумажным, в складках, ковриком, три качалки. На стенах висели портреты предков-голландцев с невероятно суровыми и грубыми чертами лица. Все вокруг было чисто, чопорно и неуютно. Но Селину, столько лет кочевавшую по пансионам и меблированным комнатам, не раздражала эта обстановка.
Марта зажгла маленькую лампу с выпуклым стеклом. Затем по крутой лестнице они поднялись из гостиной в спаленку Селины. Марта все время болтала, как все фермерши, молчаливые и замкнутые в кругу своей семьи и жадно пользующиеся случаем поговорить с новым человеком. Она шла впереди с лампой, за ней Селина с сумкой и верхней одеждой, а в арьергарде – Жозина и Герти… Их подбитые гвоздями башмаки страшно стучали по деревянным ступенькам, как ни старались они идти на цыпочках, чтобы не получить замечание от матери. Процессия продвигалась под аккомпанемент возгласов Марты: «Думаете, я не вижу, что вы здесь?» В тоне была угроза, предостережение. Обе косички скрывались на мгновение из виду – и снова девочки появлялись, топая башмаками и блестя глазенками, одновременно испуганными и лукавыми.
Длинный, узкий и темный коридор, в котором воздух был очень спертым, вел к комнате, предназначенной для Селины. Прохлада комнаты показалась Селине пронизывающей сыростью. Кровать, огромное и не лишенное красоты сооружение из орехового дерева, возвышавшееся, подобно мавзолею, почти до самого потолка. Матрац, набитый соломой и стружками, был недостоин этого величественного ложа, но поверх матраца миссис Пуль любезно постлала пуховик, чтобы Селине было тепло и мягко спать. У стены стоял низкий сундучок, темно-коричневый, почти черный, с искусной резьбой по крышке. Второй раз за сегодняшний день Селина, остановившись перед сундуком, воскликнула: «Как красиво!» – и тут же быстро взглянула на Марту Пуль, как бы опасаясь с ее стороны такого же взрыва веселости, какой вызвало у Клааса ее восхищение капустой. Но лицо миссис Пуль выражало те же чувства, что и ее. Она подошла к девушке и высоко подняла лампу, чтобы желтый свет ее падал прямо на завитки и изгибы резьбы, покрывавшей крышку сундука. Затем пальцем провела по этим смело выполненным украшениям.