Всего за 12.89 руб. Купить полную версию
- Слушай, сын мой. Когда это пропал государь царевич, дал я себе обет сходить к угоднику, Николаю Мирликийскому чудотворцу, не откроет ли он мне, батюшка, в видении ночном, в тонце сне не поведает ли, где мне искать света-царевича. И пошел я ныне раннею весною в путь далекий. И Боже мой Милостивый! Какия страны и грады привел меня Господь увидеть, какие языцы услышать, того и рассказать нельзя... Пошел я, сын мой, чрез Киев-град, очистил стопы мои грешные о следы святых стоп подвижников печерских, и направил оттуда путь мой на град Львов, в цесарской земле. Иду это себе и день, и ночь, иду, и только ветерок Божий главу мою грешную лобызает, волосами моими седыми да брадою повевает. И таково это хорошо кругом в пустынях прекрасных: птица это степная пролетит, орел над тобою широкими крылами взмоет, жавороночек в небе прощебечет, ну, и все будто не один идешь, со пустынею разговариваешь... А то горы высокие, каменные, леса по ним главу свою к небесам поднимают, а там веси и грады всякие, - чего, чего нет! И дошел я до Львова-града - город необычной, нарочито невеличек, а все в оном чисто и изрядно, а языком говорят малороссийским, как и в Киеве, и образом люди походят на черкасских людей, и малые дети босиком ходят, как и у нас, а землю пашут не по-нашему. Далее, идучи к Вене, граду великому да к веницейской земле, попадаются словенские языцы, а разумети их неудобь есть, токмо ежели скажешь церковною книжною речью, и тогда удобее разумеют оные хорвати, и серби, и илирцы... Бреду это я себе, старая ворона, и нуждушки мне нету, потому места там теплые, а люди добрые, так оно и не холодно, и не голодно. В Вене-граде церкви все латинские, а люди немецкие, а которые мужики, сказать бы, простой народ, что победнее, так те словенскому роду, народ черномаз гораздо. А в Веницее-граде народ италийской, голосист гораздо и всякие бесовские песни петь горазд же. Езда же по граду Веницее бывает водой, в лодочках малых, гондолами называются. А коня там ни единого не увидишь, токмо на некоей большой площади поставлены для примеру кони медяны, и кумиры бесовские, идолы мраморяны, в образе голых баб и мужиков, и оным поклоняются. А в Риме-граде папеж живет, брит, стрижен и бесовский табак нюхает, и с оным табашным носом божественную мшу совершает. А Неаполь-град тепел аки баня, населен больше цыганами. Народ черен и черноволос и кудряв, аки арапин, лазароном прозывается, гол и бесстыж - почитай что нагишом, без рубахи и портов по улицам валяется, потому что тепло, и апельцыны жрет. А живет там цесарев вицерой, сказать бы прикащик либо воевода, Дауном называется. И был со мной в Неаполе-граде таков случай. Прихожу я к морю корабли посмотреть да грешным делом выкупаться, потому - дюже жарко. Подхожу я один к берегу и абие слышу знакомую песню российскую. "Свят-свят-свят! - думаю. - Уже не бесовское ли наваждение?" Прислушиваюсь, а сам творю крестное знамение. Нет, все та же песня, так вот по морю и разливаются голоса:
Во поле березынька стояла,
Во поле кудрявая стояла.
- "Что за пропасть!" - думаю. Стою и слушаю. И вот теперь каюсь Господу Богу: хоть и греховная это песня, скомрахам и мужикам подобает оную песню воспретить петь, а я стою и слушаю. Да таково сердце-то мое растопилось, вспоминаючи о святой Руси, что я слушаю-слушаю, а слезы у старого дурака на италийскую чужую землю кап-кап-кап... И что ж оказывается? Подплывает это к берегу лодка. В ней сидят на веслах младые люди в матросских куртках, в таких как вот и у нас в Питере матросы ходят. Слышу, говорят по-российски и скверными словами бранят Меншикова, а особливо Саву Рагузинского. "Черт его возьми, говорят, завез нас в эту проклятую землю, и ни платья, ни рационов не выдает, хоть с голоду помирай. Что и царь-то смотрит? Да что, говорят, царь: он и сына-то своего измором морил, так что и тот бежал за море". "Ну, думаю, это нашего сукна епанча, на нашей сопели и голос подают, аукнуться-де можно". Высаживаются на берег. Я к ним. "Здравствуйте, говорю, добрые молодцы, а как зовут и по отчеству величают, не ведаю". Так и опешили молодцы. - "Здравствуй, говорят, дедушка! Кто ты-де, отколь и куда-де Бог несет?" - "Странничек, говорю, старый-де ворон, вон куда-де свои старые кости занес". - Смеются, рады покалякать с земляком. "А вы-де, говорю, добрые молодцы, дела пытаете аль от дела лытаете?" - "Нету, говорят, дедушка, мы-де ни дела не пытаем, ни от дела не лытаем, а горе мычем на чужой стороне, мы-де царские навигаторы, посланцы царем в иноземные городы в науку, морское навигаторское дело изучать. А эта-де навигаторская наука - сущая мука. Рационов нам не шлют, голодом морят и домой возвращаться не велят. Хоть в петлю-де так впору. Этот-де злодей Сава Рагузинский, коему нас царь препоручил, совсем нас кинул". А один из них и говорит: "Я-де хочу на Афон бежать, в монахи там постригусь". - "Благое дело, говорю, а сам-де ты кто же будешь?" - "Я-де, говорит, сын боярина князя Андрея Петровича Прозоровского, Михайла, навигатор". - "Кто ж-же, говорю, твоего родителя не знает на Руси, человек метной, говорю, старого роду".
- Знаю и я князя Прозоровского, - сказал Левин, все время молчавший и слушавший рассказ старика, - и сына его Михайлу знавывал. Хорошие люди... Ну, рассказывай.
- Ладно, - продолжал старик. - "А что-де, говорят, на матушке на Руси ноне поделывается? Мы-де тут по ней истосковались, сохнем". - "Да на Руси, говорю, не ладно что-то, все те же затейные дела делаются, от Меншикова, говорю, житья нет, а у Андрея-де Иваныча Ушакова по горло дела: его-де монастырь, говорю, всегда полон братии одного-де, говорю, рясофорует - в кандалы забивает да в каменные мешки сажает, другого-де хиротонисает - руки на дыбе выламывает, третьяго-де, говорю, совсем постригает - голову топором с плеч вместе с волосами снимает". - Хохочут, за бока берутся, знамо, молодость. - "Да ты, говорят, дедушка, превеселый-де". - "Весел, говорю, детушки, потому-де, что далеко от Андрей Иваныча, а дома как раз в бедность бы потащили, оттого на Руси ныне народ и стал все степенный". - Смеются. - "А что-де, говорят, поделывает сенаторушка Гаврило Иванович Головкин, князь Григорий Федорович Долгоруков, Яков-де Вилимович Брюс, Петр-де Шафиров да Ягужинский?" - "Попрыгивают-де, говорю, по царской дудке... Как крикнет-де на них сам-от: "Господа-де-сенат! Видали-де вы сию дубинку, коею-де я над вами знатную викторию учиню?" - так господа-де сенат и пишут: "Слушали-де и приговорили: черное-де считать белым, белое - черным, невинного-де казнить, виновного-де наградить, трех Матрен в матросы отдать, а Луку с Петром в Рогервик сослать". - Еще пуще хохочут.
Да и Левин не выдержал, он тоже смеялся, несмотря на свою постоянную меланхолию.
- Да ты, старче Божий, и впрямь большой потешник, - сказал он. - Ну, что ж дальше-то было?
- Да много кой-чего было, сын мой. Вот эти младые вьюноши навигаторы и спрашивают: "А скажи-де нам, дедушка, что царевич поделывает?" - "Что-де, говорю, он поделывает, то мне неведомо, а что-де поделывал - ведомо. Приходит к нему в некое время князь Меншиков, а царевич и вопрошает. "Что-де нового, светлейший,, ваши сенаты пишут?" А он и говорит: "Пашквильное-де подметное письмо, царевич, сенаты получили, а в оном пашквиле прописано: "Понеже-де козлы, носящие богомерзкие брады, и их жены - козы, ходящие в российском одеянии, сиречь нагишом, поелику российским людям портов шить стало не на что, тем самым являются ослушниками царских указов о брадобритии и ношении не указного платья, то да повелено будет над ослушниками-де розыск учинить и по сыску-де козлов кнутом драть, ноздри у оных рвать и в ассамблею послать, а коз в немецкое платье одеть и при дворе оным жить повелеть". "Так велено-де подметчика сыскать и жестокой казни предать". - Опять смеются мои навигаторы. - "А мы-де слышали, говорят, дедушка, что царевич бежал". - "Так-то, так, говорю. Это правда, что без вести пропал". - "А тут-де, говорят, в городе болтают, якобы-де он живет здесь тайно и его-де якобы сам вицерой Даун скрывает вон в том замке, Сент-Альмо называется, что стоит вон на той высокой горе". И показали мне эту гору. Признаюсь тебе, сын мой, от оных их слов у меня словно озноб по телу пошел и просветление разуму сделалось. "Ну, думаю, это может быть, батюшка Никола, мирликийский чудотворец, мне грешному знамение посылает за труд мой, что я во имя его, угодника, потрудился, и хотя-де еще не дошел до Бара-града и не облобызал грешными устами моими раки его святительской, одначе он, по велицей милости своей, меня, грешного, не оставляет".
Старик замолчал и задумался. Левин тоже молчал. Мысль его в это время почему-то перенеслась в Киев, туда, к берегу Днепра, где в последний вечер он слышал песню, тоскливая мелодия которой как-то въелась в его душу, в нервы:
Ой гаю мій, гаю, великій розмаю,
Упустила сокольнока, та вже й не піймаю...
И из тумана прошлого перед ним выступило милое лицо, которое он не мог забыть, и эти плачущие, серые, как шкурка змеи, и ласковые, как у его умершей матери, глаза, и вся эта прелестная, украшенная цветами, сизоволосая, как вороново крыло, головка, и нитки кораллов на белой расшитой рубашке... "Оксанко! Оксанко! Де ты?" - Нет Оксанки, съела проклятая доля...
Он опомнился. Старик грустно смотрел на него.
- Рассказывай же, дедушка, что дальше было, - осилил себя Левин.