Мордовцев Даниил Лукич - Тень Ирода [Идеалисты и реалисты] стр 10.

- Так вот, как стрелецкую кровь всю извели, понадобилась и дворянская кровь... Взяли и меня... Служил я и в Полуехтова полку, и в гренадерах у Кропотова Гаврилы... Много я наслышался промеж офицеров о том, что наверху делается...

Митрополит опять зачастил четками. Опять у него, кажется, на уме воробей.

- Ну, так что ж дальше? - спросил он.

- Много, много страшного в уши мои вошло, владыко, а назад не вышло, на сердце камнем упало. И лежит там этот камень-то, алатырь камень горючий, что в сказках сказывается...

Левин задумался. Лицо стало еще бледнее, нервные подергивания обнаруживали большую внутреннюю тревогу.

- Провожал я царевича, - заговорил он как бы про себя, опустив голову.

Стефан Яворский весь сосредоточился на воробье. - "Царевича... - повторил он тихо. - Гм... ах ты, воробушек, воробушек... ну?"

Левин взглянул на него.

- Ничего, сын мой... Я вот на Божию птичку смотрю, - сказал старик. - Ну, что ж?

- Провожал я царевича, - продолжал Левин, - такой-то он засмучоный да как будто притомленный...

- А куда ты его провожал?

- В Киев, когда он ехал изо Львова-града... Молился он печерским угодникам и плакал... Заплакал и я... Должно быть, пыль с ризы Иоанна Многострадательного, когда я молился, попала мне на сердце... Ну и с тех пор не знаю я покою, владыко... В землю уходит мое сердце, а умирать не умираю...

Он замолчал. Митрополит ждал, когда он снова начнет. Тот все молчит.

- Что же еще, сын мой? - спросил старик.

- Ничего... все.

- Ты не был женат? - спросил митрополит, немного помолчав.

- Нет, владыко.

- Почему же?

- Я похоронил... не я, а другие похоронили мою невесту, когда она еще не умирала.

- Как так? Где? Кто?

- В Киеве, после провод царевича, я встретил девицу... Я случайно, владыко, спас ее от смерти - вытащил из Днепра, когда она совсем уже утонула... Мы полюбили друг друга. Она из хорошего малороссийского роду.

- Чьих родителей? - спросил митрополит.

- Она дочь сотника Евстафия Хмары.

- О, я знаю его: хороший человек. Так что же вышло?

- Так этот Евстафий Хмара с своею сотнею ходил с царем в поход. В прутской кампании Хмара показал великую храбрость и оказал царю личную услугу. Когда визирь с своими войсками окружил при Пруте российские войска и царю предстояло быть отрезанным от своей армии, Хмара вызвался ехать к царю с вестями. Проскакать мимо турецкой позиции, - а другого исхода не оставалось, - значило, идти на верную смерть. Хмара слывет лучшим наездником во всех малороссийских полках, почитается якобы "характерником", и вот он-то проскакал мимо турецкой позиции. В него сыпались стрелы и пули, а он так умел изворачиваться с лошадью и укрываться за нею, что в нее попало несколько стрел и пуль, а он остался цел и успел доскакать до царя на раненой лошади, которая скоро и пала. За это царь и пожаловал его царским жалованьем, а чтобы еще вящшую оказать ему милость, он, узнав, что у него есть дочь невеста, обещал проездом через Киев выдать ее замуж за своего денщика Ивана Орлова. "Надо-де, говорит, мешать великороссийскую кровь с малороссийскою, понеже оттого знатные авантажи для государства произойти могут: от таковаго-де скрещивания подобные изменнику Ивашке Мазепе злодеи в малороссийских людях всеконечно переведутся".

Тонкая улыбка пробежала по умным глазам митрополита, но он ничего не сказал, а опять занялся воробьем.

Левин продолжал, как бы торопясь покончить тяжелую исповедь.

- Царскому повелению нельзя не повиноваться. Когда отец объявил это моей невесте, она с горя хотела наложить на себя руки. Меня в то время в Киеве не было, я был с своим полком в походе... Когда же после воротился в Киев, чтобы вступить в брак, невеста моя уже приняла пострижение в ангельский чин... От смерти ее спасла игуменья... А царю доложили, что она раньше дала обет Богу... После мне сказывали, что царь велел перевести ее в один из великороссийских монастырей, куда-то почти к самому Санктпитербурху, но в какой - того не ведают... Так я ее и не видал.

Левин замолчал и как-то весь осунулся.

- Да, испытание послал тебе Господь Бог, - сказал старик с чувством. - Но, сын мой, надо покориться Его святой воле.

Глаза Левина блеснули зловещим огнем, но он ничего не сказал.

- Что же ты намерен делать теперь? - спросил митрополит.

- Просился, за болезнию, в монастырь... Может, там найду свой саван, хотя бы и черный - белый украли у меня... Да генерал Ренне не пускает без указу, говорит, что царь-де накрепко заказал не увольнять из военной службы в монастыри, а велел-де определять к делам, и в случае болезни для свидетельствования отсылать в Санктпитербурх.

- Так просись туда, и когда туда приедешь, то ни к кому прежде не являйся, а явись ко мне, - сказал митрополит.

В это время в комнату вошел, отстраняя рукою маленького певчего, хотевшего проскользнуть вперед, новый гость, который, глубоко наклонив голову, произнес:

- Черниговский полковник Павло Полуботок прийшов просить благословения высокопреосвященнийшего владыки...

Левин встал и ожидал приказания.

- Да будет над тобой Божие благословение, - сказал митрополит, благословляя его. - Не забудь моих слов.

Затем тотчас же обратился к Полуботку. Левин вышел.

VII
КАЛИКИ ПЕРЕХОЖИЕ

Стоном стонет Троицкая ярмарочная площадь в Харькове. Всевозможные крики зазывателей, предлагателей и торговок, которые точно об заклад побились покрыть весь ярмарочный гам своими голосами; громкие вопли и глухие, но бьющие в ухо унисоны нищих, ходящих, стоящих, водимых и возимых по всем направлениям, невообразимый гвалт, стоящий над цыганским полем, на котором цыгане устроили ристалище из негодных, заезженных и всеми способами искалеченных лошадей; отчаянная музыка самых негармонических, но голосистых, скрипучих и визгливых музыкальных инструментов; ржанье лошадей, точно одуревших от цыганского экзамена и отчаянно взывающих о спасении; писк, визг, смех и покрывающий все это однообразный гул, в который амальгамировался весь нестройный хаос звуков, - все это как-то особенно приходится по сердцу русскому человеку, любящему ярмарку, ныне вымирающую, любящему окунуться с головой в этот омут звуков, потолкаться в этом примитивном клубе, полюбоваться, как вон, на солнечном припеке, донской казак, привстав на седле, с гиком обгоняет скачущего охляп цыгана и стегает его нагайкой, а запорожец, запродавший рыбу с условием, чтобы москаль, вместо могарычу, поставил ему "музыки", с невозмутимою серьезностью, точно священнодействуя, выбивает гопака в кругу таких же, как он сам, серьезных усатых чумаков, привезших на ярмарку соль и спокойно ожидавших покупателей, тогда как "музыка", состоящая из двух пейсатых жидков с двумя совершенно разноголосыми скрипками, визжала так, как сорок тысяч поросят визжать не могут. А вон там, где особенно людно, сопровождаемые любознательными бабами и детьми и ведомые рябым пареньком, знакомые уже нам по Киеву калики перехожие гудут, буквально гудут, словно шмели, монотонную старо-каличью песню:

Котора калика заворуется,
Котора калика заплутуется,
Котора обзарится на бабицу,
Со бабою котора стакнется,
Со девкою спарится, -
Зарывать того калику в сыру землю...

- Захар Захребетник! Здорово, старина! - раздался вдруг голос из толпы.

Один из калик, ветхий, но коренастый старик с сросшимися бровями, чуть не уронил при этом неожиданном возгласе своего посоха и невольно остановился. Остановился и его товарищ с поводырем.

- Здорово, Захар! - повторился возглас.

К каликам подошел Левин и стал около старшего из них. Калика страшно ворочал зрачками слепых глаз и переминался на месте.

- Здравствуй, кормилец, как те назвать, не знаю, - сказал он нерешительно, - слепенький вить я, ни синь-пороху не вижу.

- Знаю, знаю, - отвечал Левин. - А давно я тебя не видал.

- Да ты сам-то кто же изволишь быть, родименький?

- Угадай.

Слепец задумался и, беззвучно шамкая что-то, только разводил руками.

- Нету-ти, отец родной, не угадаю - где, чаю, угадать кого слепому на чужой стороне?

- Да как ты сюда попал?

- В Киев тоже, кормилец, идем - к угодничкам.

- А из села Левина давно? В Пензе были?

Калика даже об полы руками ударился и замотал головой, бормоча: "Богородушка-матушка, надоумь... Микола угодник, осени..." - А Левин, улыбаясь, продолжал доправлять свой допрос:

- А что поделывают ваши бары - Левины, Герасим Савич да Василий Савич?

Калика спохватился: "Ах, батюшка-барин, Василь Савич! Как вас Бог милует? Как это вы из-за моря-то в Харьков попали? У нас сказывали, будто вас с немецкую веру раскрестили и за море услали".

- Нет, Бог миловал.

- А братец ваш, Герасим Савич, - дай Бог ему здравия, все с своими мужиками короводится - бегают в мертву голову... Как пошли эти указы на счет некрутства да лесов, чтобы некрут в кандалы заковывать, а за порубку лесу, коли кто дерево срубил, тому ноздри рвать, а коли кто на лапти ободрал, - того кнутом бить, да как стали на деревья казенные "пятна" класть, а народ сгонять в Питер, чтобы таким же побытом, как и лес, пятнать печатьми да селить, слышь, на острове на Буяне, на море на кияне, ну, и стал народ бегать, уйму ему нет.

- Так, так... А пойдемте-ка вы ко мне... Я рад тебя видеть, старого балагура.

- Как же, батюшка-барин, махоньким еще вы любили старого калику Захребетника слушать.

- А кто это с тобой товарищи?

- Что калика слепой - то саратовец... давно со мной ходит. А паренек-ат, коли изволите помнить, так Варварин Полотковой сын.