8
Войницкий и Соня.
Соня . А ты, дядя Жорж, опять пил шампанское с Федей и катался на тройке. Подружились ясные соколы. Ну, тот уж отпетый и родился кутилой, а ты-то с чего? B твои годы это совсем не к лицу.
Войницкий . Годы тут ни при чем. Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего.
Соня . Сено у нас не убрано; Герасим сегодня сказал, что оно сгниет от дождя, а ты занимаешься миражами. (Испуганно.)Дядя, у тебя на глазах слезы!
Войницкий . Какие слезы? Ничего нет... вздор... ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя... (Жадно целует руки и лицо.)Сестра моя... милая сестра моя... где она теперь? Если б она знала! Ах, если б она знала!
Соня . Что? Дядя, что знала?
Войницкий . Тяжело, нехорошо... Ничего...
Входит Хрущов.
После... Ничего... Я уйду... (Уходит.)
9
Соня и Хрущов.
Хрущов . Ваш батюшка совсем не хочет слушаться. Я ему говорю – подагра, а он – ревматизм; я прошу его лежать, а он сидит. (Берет фуражку.)Нервы.
Соня . Избалован. Положите вашу шапку. Дайте дождю кончиться. Хотите закусить?
Хрущов . Пожалуй, дайте.
Соня . Я люблю по ночам закусывать. B буфете, кажется, есть что-то... (Роется в буфете.)Разве ему доктор нужен? Ему нужно, чтобы около него сидела дюжина дам, заглядывала бы ему в глаза и стонала: «Профессор!» Вот берите сыр...
Хрущов . Таким тоном не говорят о родном отце. Согласен, он тяжелый человек, но если сравнить его с другими, то все эти дяди Жоржи и Иваны Иванычи не стоят его мизинца.
Соня . Вот бутылка с чем-то. Я вам не об отце, а о великом человеке. Отца я люблю, а великие люди с их китайскими церемониями мне наскучили.
Садятся.
Дождь-то какой!
Молния.
Вот!
Хрущов . Гроза идет мимо, только краем захватит.
Соня (наливает) . Пейте.
Хрущов . Сто лет вам жить. (Пьет.)
Соня . Вы сердитесь на нас за то, что мы побеспокоили вас ночью?
Хрущов . Напротив. Если бы вы меня не позвали, то я бы теперь спал, а видеть вас наяву гораздо приятнее, чем во сне.
Соня . Отчего же у вас такое сердитое лицо?
Хрущов . Оттого, что я сердит. Здесь никого нет, и можно говорить прямо. С каким удовольствием, Софья Александровна, я увез бы вас отсюда сию минуту. Не могу я дышать этим вашим воздухом, и мне кажется, что он отравляет вас. Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и в книги и знать больше ничего не хочет, этот дядя Жорж, наконец ваша мачеха...
Соня . Что мачеха?
Хрущов . Нельзя обо всем говорить... нельзя! Великолепная моя, я многого не понимаю в людях. B человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли... Часто я вижу прекрасное лицо и такую одежду, что кружится голова от восторга, но душа и мысли – боже мой! B красивой оболочке прячется иногда душа такая черная, что не затрешь ее никакими белилами... Простите мне, я волнуюсь... Ведь вы мне бесконечно дороги...
Соня (роняет нож) . Уронила...
Хрущов (поднимает) . Ничего...
Пауза
Бывает, что идешь темной ночью по лесу, и если в это время светит вдали огонек, то на душе почему-то так хорошо, что не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя прямо в лицо. Я работаю от утра до глубокой ночи, зиму и лето, не знаю покою, воюю с теми, кто меня не понимает, страдаю иногда невыносимо... но вот наконец я нашел свой огонек. Я не буду хвастать, что люблю вас больше всего на свете. Любовь у меня не все в жизни... она моя награда! Моя хорошая, славная, нет выше награды для того, кто работает, борется, страдает...
Соня (взволнованная) . Виновата... Один вопрос, Михаил Львович.
Хрущов . Что? Говорите скорее...
Соня . Видите ли... вот вы часто бываете у нас, и я тоже иногда бываю у вас со своими. Сознайтесь, что вы этого никак не можете простить себе...
Хрущов . То есть?
Соня . То есть я хочу сказать, что ваше демократическое чувство оскорблено тем, что вы коротко знакомы с нами. Я институтка, Елена Андреевна аристократка, одеваемся мы по моде, а вы демократ...
Хрущов . Ну... ну... не будем говорить об этом! Не время!
Соня . Главное, что вы сами копаете торф, сажаете лес... как-то странно. Одним словом, вы народник...
Хрущов . Демократ, народник... Софья Александровна, да неужели об этом можно говорить серьезно и даже с дрожью в голосе?
Соня . Да, да, серьезно, тысячу раз серьезно.
Хрущов . Да нет, нет...
Соня . Уверяю вас и клянусь, чем угодно, что если бы у меня, положим, была сестра и если б вы ее полюбили и сделали ей предложение, то вы бы этого никогда себе не простили, и вам было бы стыдно показаться на глаза вашим земским докторам и женщинам-врачам, стыдно, что вы полюбили институтку, кисейную барышню, которая не была на курсах и одевается по моде. Знаю я очень хорошо... По вашим глазам я вижу, что это правда! Одним словом, короче говоря, эти ваши леса, торф, вышитая сорочка – все рисовка, кривлянье, ложь и больше ничего.
Хрущов . За что? Дитя мое, за что вы меня оскорбили? Впрочем, я глупец. Так мне и нужно: не в свои сани не садись! Прощайте! (Идет к двери.)
Соня . Прощайте... Я была резка, прошу извинения.
Хрущов (возвращаясь) . Если б вы знали, как здесь у вас тяжело и душно! Среда, где к каждому человеку подходят боком, смотрят на него искоса и ищут в нем народника, психопата, фразера – все, что угодно, но только не человека! «О, это, говорят, психопат!» – и рады. «Это фразер!» – и довольны, точно открыли Америку! А когда меня не понимают и не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то винят в этом не себя, а меня же и говорят: «Это странный человек, странный!» Вам еще только двадцать лет, но вы уж стары и рассудительны, как ваш отец и дядя Жорж, и я нисколько бы не удивился, если бы вы пригласили меня лечить вас от подагры. Так жить нельзя! Кто бы я ни был, глядите мне в глаза прямо, ясно, без задних мыслей, без программы, и ищите во мне прежде всего человека, иначе в ваших отношениях к людям никогда не будет мира. Прощайте! И попомните мое слово, с такими хитрыми, подозрительными глазами, как у вас, вы никогда не полюбите!