Всего за 49 руб. Купить полную версию
Одна была, одна есть, две будут... Одна от Бога, одна от людей, одна от черта...
— А четвертая?
— Сам поймешь, как время подойдет...
— Ну-ну... Еще что-нибудь скажешь?
— Отчего не сказать, красавец, скажу... Кулачок левый сожми-ка. Покажи. Да не так, вот так.
Цыганка перевернула его кулак, посмотрела сверху на «улитку», образованную большим и указательным пальцами левой руки. Задумалась.
— Что? — Голос предательски дрогнул.
— Да оно... как лучше сказать-то... Вроде и беды много будет, да только каждая беда победой обернется. Не бойся ничего, яхонт мой, ангел сильный хранит тебя...
— Да точно ли ангел?
Вырвалось неожиданно, и тут же — чувственным коррелятом сверхчувственного! — резким щелчком померкло электричество, перескочив в призрачно-синеватую ночную фазу. Как и у всякого послания свыше, при всей наглядности проявления глубинный смысл допускал, мягко говоря, различные толкования.
— Да будет тьма! — Своей усмешкой Нил перевел мгновение в плоскость обыденного. Потянулся, встал. — Стало быть, пора на боковую... Счастливо вам! Не врите народу-то сильно.
— Мы и так не сильно, устаем по хозяйству, да и мужики наши — не мед. Порядок надо соблюдать...
Цыганки повалились вдвоем на полку, и сразу стало тихо, только сердце в такт колесам отстукивало — увидеть и умереть, увидеть и умереть. «Ну, нет, такая музыка мне надоела», — подумал Нил и провалился в сон.
Корпус был прозрачен, как горный хрусталь, и Нил с сосредоточенным интересом наблюдал за перистальтикой празднично-ярких внутренностей гигантской стрекозы. Налюбовавшись, перевел взгляд чуть в сторону...
Далеко внизу сапфирами и хризопразом переливалось море, язычками ленивых волн нализывая полированный песок пляжа. Подставив апельсиновому солнцу морщинистые, покрытые редкой изумрудной растительностью щеки, отдыхали покатые скалы. На склонах, обращенных к суше, зеленый ковер был гуще и темнее, по мере удаления от моря он все больше обретал черты искусной рукотворности, окультуренности — английского «дикого» парка с желтыми дорожками, окаймленными живой изгородью. Переливчатая водяная взвесь над водопадом и хлопья пены внизу, черный периметр мраморной стены, а дальше — прихотливый ковер партеров, круговая радуга над трехъярусным фонтаном... И кремовый купол Занаду...
Вертолет бесшумно нарезал круги над пространством давней галлюцинации...
— На закате наша тюрьма особенно прекрасна. — Пилот повернул к Нилу глумливое лицо, ожидая реакции.
— Не кокетничайте цитатами, — брезгливо отозвался Нил. — Это не ваша тюрьма, кишка тонка. Ваша тюрьма — вшивый барак в замерзшем болоте, окруженном кособокими вышками. В бараке — голодные и злые зэки, на вышках — голодные и злые вертухаи...
— А здешний хозяин, хряк рогатый — это, конечно, само воплощение доброты...
— Не смешите меня, Асу ров. И приберегите ваши сарказмы для вашей лагерной стенгазеты «Правда».
— Поаккуратней с местоимением «ваши», агент Боуи. Оно, знаете ли... притяжательное.
Хрустальный вертолет, резко взвыв, заложил крутой вираж. Нила подбросило, вынесло в пустоту, в последнее мгновение он повис на распахнувшейся прозрачной дверце. Внизу качнулись и понеслись навстречу острые скальные пики.
«Виском — да об край столика!» — пронеслось в голове, он выбросил вперед ноги, спружинил, стойком приземлился на пол купе, и только тогда открыл глаза.
В мертвенном голубом свете похрапывали разметавшиеся цыганки, на столике ритмично вздрагивал стакан с недопитой самогонкой. Нил приложился.
— Хэк! — смачно выдохнул он. Малая комета прокатила по пищеводу, обдав теплым хвостом.
Нил набросил на плечи джинсовую куртку, тихо вышел в коридор. Долго курил, глядя на проносящиеся за окном огоньки.