Когда захотите повидать меня, сообщите мне, потому что я больше никогда, слышите, никогда не продам ни одной вашей картины, пока она не будет полностью закончена и не попадет ко мне в руки.
— Я закончу, закончу ее! — взмолился Торо. — Мне надо всего несколько часов.
— Без натурщицы? — требовательно спросил Дюбушерон.
— К черту натурщицу! К черту этих жадных маленьких проституток: им нужны только деньги — франки, больше франков! Эта не соглашается сидеть, пока я ей не заплачу!
— Им же тоже надо зарабатывать на жизнь! — резко сказал Дюбушерон. — Перестаньте быть дураком, Торо, вы не сможете закончить картину без натурщицы. Верните ее!
— Я не стану иметь с ней дело, если даже она приползет на коленях! — заорал Торо. — Мне нужна натурщица, которая бы понимала, что я пытаюсь сделать, а не кусок деревяшки, с мыслью о деньгах в голове!
— На Монмартре никто не согласится работать для вас бесплатно, — цинично ответил Филипп Дюбушерон.
Они немного помолчали. Вдруг Джулиус Торо испустил такой громкий крик, от которого маклер вздрогнул.
— Нашел! — воскликнул он. — У меня есть натурщица, которая мне нужна! Она не будет тянуть из меня деньги. Она будет позировать мне просто потому, что любит меня, слышите? Она любит меня!
— Слышу, — ответил Дюбушерон. — Хотя, Бог знает, за что женщина может любить вас!
Все еще рассерженный, он пошел к двери. У двери он обернулся и прибавил:
— Когда ваша картина будет закончена и готова к продаже, тогда и увидимся. А пока — до свиданья!
По лестнице вниз он шел, все еще чувствуя злость, злость и на себя тоже, за то, что был достаточно глуп и поверил Торо, когда тот сказал, что закончит картину, а еще больше — за то, что вынужден разочаровать клиента.
Было то время, когда картины продавались плохо, и, если бы не другие источники доходов, гораздо больших, Филипп Дюбушерон вполне мог оказаться в весьма стесненных обстоятельствах. Но он был достаточно проницателен и умен, продавая людям то, что им нужно, и богател год от года.
Он молчал, и Уна смутилась.
Она словно почувствовала, что за этим молчанием было что-то, чего она не знала, и поэтому очень тихо спросила:
— Вы не могли бы мне сказать… где папа похоронен?
— Да конечно, — ответил Филипп Дюбушерон. Уна отвернулась к окну, и он понял, что она пытается скрыть слезы.
— Папа… редко писал мне, — сказала она. — Но когда писал… все в его письмах было представлено так, словно дела у него в-в-в порядке. Я и представить не могла… что он живет… так…
Филипп Дюбушерон подумал о том, как она, должно быть, шокирована видом студии.
— Наверное женщина, которая прибирала у него, не потрудилась зайти, узнав, что он умер.
Наступило молчание. Через минуту Уна обернулась к нему. В ее глазах стояли слезы, но Дюбушерон видел, как она изо всех сил пытается справиться с ними.
— Может быть… не стоит спрашивать вас… именно сейчас, — сказала она, — но здесь… что-нибудь принадлежит мне?
— Сколько бы оно ни стоило… — мрачно ответил он.
Неожиданная мысль пришла ему в голову:
— У вас ведь есть кое-какие деньги? Уна покачала головой:
— Н-нет…
— Что значит — нет? — спросил он. — Все эти годы, пока вы не были с отцом, вы же должны были на что-то жить, даже если вы жили у родственников.
— Я была… в школе.
— А кто платил за школу?
— Мама… перед смертью она завещала все свои деньги на мое образование.
Разумный поступок, решил Филипп Дюбушерон, иначе Джулиус Торо пропил бы все.
— А почему вы приехали к отцу?
— Я написала папе, что теперь, когда мне исполнилось восемнадцать, деньги кончились и мне пора покинуть школу. Большинство девушек уезжают, когда им исполняется семнадцать.
Филипп Дюбушерон понял, что именно это письмо навело Торо на мысль вызвать дочь, и соображения его были чрезвычайно эгоистичными.