черту, Бомон, я знаю, вы думаете, что это мое настроение продержится не дольше, чем до завтра, но вы ошибаетесь.
— Надеюсь, — отвечал Бомон.
— Почему вы так говорите? — с любопытством спросил герцог.
— Потому что смена обстановки — вот то, что вам сейчас необходимо.
— И вы уверены, что Париж мне в этом поможет?
— Если за вами не будет таскаться этот хор подпевал, которые повторяют все, что вы говорите.
Герцог рассмеялся. Ему впервые стало по-настоящему весело с тех пор, как он покинул Лондон.
— Вы служите у меня управляющим, а не доктором, но каково же будет ваше предписание?
— Мне представляется, надо немного «Мулен-Руж», столовую ложку театра «Варьете», и конечно, новый милый голосок, желательно с французским акцентом, повествующий вам о том, как вы неотразимы.
Герцог опять рассмеялся и сказал:
— Вы уволены! Не потерплю, чтобы на меня работал человек, который так мало меня уважает.
— Я достаточно вас уважаю, чтобы желать вам счастья, — ответил месье Бомон.
— И что же такое счастье? — спросил герцог.
— Думаю, у каждого есть свой ответ на этот вопрос, — ответил Бомон, — но могу вам сказать, что счастья не приносит, — это цинизм!
— Вы считаете, что я циничен?
— Я наблюдал, как за прошедшие пять лет вы становитесь все более и более циничным. Я наблюдал, как вы становитесь пресыщенным, я видел, что вы все меньше удовольствия получаете от жизни; ничто, пожалуй, кроме ваших лошадей, уже не радует вас, и мне очень жаль.
— Хотя бы искренне, — грустно проговорил герцог.
— Я давно хотел вам сказать все это, — ответил месье Бомон. — И, откровенно говоря, хотя, может, вам это и не понравится, мне кажется, вы впустую тратите свою жизнь.
Герцог даже привстал от изумления.
— Вы и впрямь так думаете?
— Если бы я так не думал, я бы ничего вам не сказал.
— Ну не знаю, — произнес герцог и, помолчав, продолжил: — Пожалуй, в некотором смысле вы, Бомон, мне ближе всех в этом мире. Я не любил отца. У меня было множество друзей, но никогда я не чувствовал потребности быть с ними до конца откровенным. Думаю, вы единственный человек, которому я говорю правду и от которого я вправе ждать ответной откровенности.
— Благодарю вас, — сказал Бомон. — Я старше вас на пять лет, но, по большому счету, мне кажется, что моя жизнь намного веселее вашей, несмотря на ваши достоинства, о которых вы редко, впрочем, вспоминаете.
— И каковы же они? — с интересом спросил герцог.
— Например ваш ум, — ответил Бомон. Герцог поднялся из кресла и пересек комнату. Он стоял, глядя в окно на английский сад, расстилавшийся за домом па улице Фобур Сент-Опоре.
— Ах ум, — сказал он после паузы. — Вы его действительно используете или только зарабатываете деньги? А у меня денег столько, что хватит на всю жизнь, да не на одну, а на полдюжины жизней. Так какая же мне польза от ума, кроме бесконечной неудовлетворенности?
— Это наиболее обнадеживающая мысль из всех, что я от вас слышал, — заметил месье Бомон.
— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?
— Помните, как Наполеон говорил: «Богом данная неудовлетворенность! Вот что нам всем нужно — неудовлетворенность — жизнью, которая несовершенна, людьми, которые не дотягивают до идеала, да и самим собой, потому что мы не можем достичь своих вершин.
— Боже правый! — воскликнул герцог. — Я и не подозревал, что вы так думаете. Почему вы раньше мне ничего не говорили?
Месье Бомон улыбнулся.
— Я много думал об этом, но все не было возможности поговорить, да и вы не спрашивали.
Он взглянул на герцога; в глазах его было понимание.
— Может быть, я и ошибаюсь, но у меня такое чувство, словно вы сейчас стоите на перепутье. Вам выбирать, по какой дороге идти дальше.
— Звучит немного высокопарно, — ответил герцог.