Всего за 19.82 руб. Купить полную версию
В следующий раз, когда Ричмонду сказали, что милорд ни при каких обстоятельствах не купит ему чина в армии, выманить его из молчаливого отчаяния удалось лишь с помощью очередного подарка — яхты.
— Ты все еще мечтаешь о карьере военного, Ричмонд?
Тот листал номер еженедельного журнала, который взял со стола, но быстро поднял от него взгляд. Его выразительные глаза загорелись.
— Я ни о чем другом и не мечтаю!
— Тогда…
— Не продолжай! Ты хочешь спросить: почему я не настаиваю? Почему не делаю то или это? Да потому, что я знаю, когда моего деда нельзя убедить ни словами, ни поступками. Вот почему! Я почти достиг призывного возраста. Но сбежать и стать рекрутом?! Подобная нелепица может прийти в голову только женщине. И это вовсе не потому, что я не хочу попасть в армию. Я… Ладно, хватит! Я не желаю об этом говорить! С этим покончено! В конце концов, не так уж мне и хотелось.
Ричмонд снова занялся своим журналом, нетерпеливо пожав плечами, а Антея больше ничего не сказала, зная, что все будет бесполезно. Ричмонд — испорченный и своевольный мальчишка, но она любит брата. А все его пороки происходят от воспитания, и в этом большая доля вины лорда Дэрракотта.
Ричмонд был болезненным, недоношенным младенцем, подверженным всем детским болезням, — совсем не тем внуком, который смог бы завоевать сердце сурового лорда Дэрракотта. И естественно, его светлость не обращал на ребенка ни малейшего внимания до тех пор, пока не узнал, что этот болезненный малыш, которого он презирал, обладает дьявольской отвагой. Однажды перепуганный грум внес в дом малыша, вопящего: «Поставь меня! Поставь меня на землю! Я умею на нем ездить! Я умею!» — и поведал дрожащим голосом, что крошечный внук милорда залез каким-то непостижимым образом на спину одного из его скакунов и направил это громадное животное к воротам, ведущим из конюшен. Кости были целы, но ребенок был оглушен падением, получив ужасные синяки и кровоподтеки.
— Пусти меня! — скомандовал Ричмонд высокомерно. — Я буду на нем ездить! Буду! Буду! Буду!
Ничто не могло произвести большего впечатления на милорда. Человек железного характера, он и удивился, и обрадовался, открыв в самом слабом члене семейства бесстрашие, не уступавшее его собственному. Больше не было и речи о хныкающем младенце или презренных царапинах. С тех самых пор дедушка говорил о маленьком Ричмонде как о ребенке, полном жизни. Милорд, который за всю свою жизнь не проболел и дня, очень скоро стал переживать за здоровье своего любимца, волнуясь больше, чем обожающая Ричмонда родительница. Бедная миссис Дэрракотт, которая до того в течение шести лет носила клеймо законченной идиотки, забаловавшей своего детеныша до смерти, к своему немалому изумлению, за одну ночь превратилась в напрочь лишенную материнских чувств мать. Все болезни ее сына были тотчас же отнесены на счет ее бессердечного пренебрежения своими материнскими обязанностями. Несчастная женщина стойко сносила все эти инсинуации из благодарности к милорду, переменившему отношение к своему внуку, и открыто не выступала против подобной несправедливости. Она лишь с ужасом ждала того дня, когда будет вынуждена отправить своего изнеженного сыночка в Итон[1] , но когда этот день настал, не она, а милорд собственной персоной решил, что Ричмонд будет получать образование дома. Антея, старше своего брата на четыре года, была в то время рада, что Ричмонду не придется подвергаться невзгодам пансиона. И только спустя несколько лет она поняла, что к тому времени, как Ричмонду стукнуло одиннадцать, он окреп. Сегодня же, когда юноше перевалило за восемнадцать, если не считать худобы, у него не осталось никаких других изъянов здоровья, лишь склонность к бессоннице.