Неужели и он – ссыльный? Сколько же их тут?.. Глаза умные, внимательные, нос прямой, гордый, подбородок волевой, волосы седые, редкие, морщин полно, а загара нет. Домосед, не иначе.
Он тоже разглядывал меня, опершись на свою палку. Интересно, что высмотрел?
– Пошли, – сказал он вдруг, будто мы давным-давно знакомы. – Надо сделать укол. Я умею.
Повернулся и пошел, спокойно перешагивая через трупы и не оборачиваясь, уверенный, что пойду следом. Я двинулся за ним.
Кстати, об уколах. Вряд ли полковнику поможет обычная сыворотка против бешенства. Ее надо приправить хорошенько заговоренным настоем чертоголова в смеси с «песьей микстурой». А мне никакой укол не нужен. И-чу не нуждаются в сыворотке от бешенства, как и в других сыворотках, вакцинах и противоядиях. У потомственных и-чу и у половины полукровок – врожденный иммунитет ко множеству болезней. И мне показалось, старик уже понял, что колоть меня в подбрюшье нет нужды. Зачем-то я ему понадобился – вот он и сочинил подходящий предлог. А я, в свою очередь, не смог отказаться от приглашения – захотелось посмотреть на его обиталище.
Старик шел быстрым шагом. У него была не по возрасту прямая спина. Точнее сказать, у него была выправка. Породистого старика в растерзанной одежде люди провожали удивленными взглядами. Повстречавшийся нам городовой выпучил глаза, вытянулся и отдал честь, когда он проходил мимо. Вот так так…
Особняк размещался на южном, пологом, склоне безымянного холма, выпершего из мать-сыра земли посреди Кедрина. В городе называют его просто Холм. Здесь издавна селилась имперская знать, высланная за провинности из столицы. А подлинный центр с Думой, комендатурой и банком находится на краю города – в районе набережной и под стенами старой крепости, давшей начало Кедрину.
Некогда роскошный особняк, выстроенный в стиле городской помещичьей усадьбы начала прошлого века, ныне представлял собой жалкое зрелище: обвалившиеся куски штукатурки, почерневшие от копоти колонны, ржавая крыша, донельзя запущенный сад. И при этом было в нем нечто романтическое: увитая ядовитым плющом боковая стена, позеленевшие от времени мортиры у парадного входа, заменявшие традиционных гранитных львов, балюстрада вдоль затянутого ряской пруда, ажурная беседка в зарослях сирени.
Старика на потрескавшихся ступенях парадной лестницы встретил старый слуга в потертой кожаной тужурке – седой пух на голове будто пылью присыпан. Наверняка служили вместе. Этакий пожизненный денщик, не раз спасавший своего любимого барина и сам не раз им спасенный.
– Вашродие! Разрешите доложить?
– Валяй.
– Пришло письмо от губернатора.
– Чего он хочет?
– Прощения просит. – В голосе слуги не звучало ни нотки удивления. (А у меня глаза на лоб полезли.) – Так и пишет: «Милостивый государь! Прошу прощения за назойливость, однако дело не терпит отлагательства…» – начал было он цитировать по памяти. И тут только разглядел, в каком виде пребывает его хозяин. – Батюшки-светы! Алексей Петрович! – всплеснул руками. – Где же вас угораздило?!
– На Малой Блинной, – буркнул тот.
– Опять с хулиганами дрались… Ну сущий мальчишка! Вот и ваш покойный батюшка… Как сейчас помню…
– У нас гость! Не видишь? – прервал хозяин его кудахтанье. – Принеси смену белья в кабинет и нагрей воды…
– Слушаюсь, вашродие! – Слуга с удивительной прытью понесся исполнять приказ.
– Стареет Кузьмин… – Хозяин печально вздохнул. – Ну, милости прошу в мои хоромы… – Губы его тронула улыбка, легкая – легче ангельского дыхания.
Стариковские хоромы были «логовом льва зимой». Здесь царило ни с чем не сравнимое истинно аристократическое запустение. Правда, в нескольких комнатах его сменял строгий армейский порядок.