Это была фотография Милены. В груди у меня похолодело.
На голове у Милы был венок из полевых васильков и ромашек. Она была прекрасна. Я смотрел на нее, и кабинет тускнел, растворялся, выветривался – в никуда. И даже сам инспектор словно утекал сквозь открытую форточку, сквозь вентиляционную решетку, сквозь дверную щель и замочную скважину.
И неожиданно я понял, что люблю ее и такой девушки уже никогда не встречу, поскольку второй такой нет на Земле. И что самой Милены больше нет. Нет на этом свете.
Потолок не обрушился, пол не ушел из-под ног, да и в глазах не потемнело. Со мной ничего не случилось, мир ни капельки не изменился от этой потери. Просто не стало одной умной и замечательной девушки, которая могла бы сделать меня на всю жизнь счастливым.
Поднос с ранним завтраком принесла симпатичная секретарша в полувоенном кителе и юбке цвета хаки. Чашки были большие, не кофейные – скорее кружки, а румяные булочки грудились в глубокой суповой тарелке.
– Как умерла Милена? – спросил я, когда девушка вышла.
– С чего вы взяли? – отхлебнув кофе, осведомился инспектор. Казалось, глаза-щупы стали еще пронзительней.
– Не валяйте дурака, инспектор, – сказал я так, будто это он – шестнадцатилетний мальчишка, а я – взрослый мужчина при исполнении. – Я уже прошел испытание и теперь считаюсь полноправным и-чу.
– А-а-а… – протянул он. – Тогда понятно. Я тут навожу тень на плетень, а вы меня видите насквозь. Впрочем, мне выбирать не приходится – есть определенная процедура.
Тело Милены обнаружили в полночь в двух кварталах от ее квартиры. Вернее, то, что от него осталось. Городовому показалось, что девушку растерзала стая волков. Полиция нашла при ней ученический билет и рьяно взялась за дело. Сыщики начали будить и допрашивать ее родных и друзей. Кто-то из гимназисток вспомнил, что видел ее вечером вместе с юношей на набережной у Соборной Горки. А подружка рассказала о нашей с Милой встрече на стадионе. Там я представился, и найти и-чу Игоря Пришвина не составило труда.
Дыхание перехватило, слезы навернулись на глаза и высохли, не успев скатиться. И девушку было жалко, и себя. Такой уж я был тогда… Я тотчас поверил, что она умерла, – знал я это с той самой минуты, как в нашем доме зазвонил телефон. Боль потери нередко запаздывает – сначала надо ощутить возникшую вокруг тебя пустоту. Но сейчас эта боль нахлынула.
У меня вырвали часть души, и осталась нестерпимая боль в груди. Я не видел и не слышал Боброва. Эта боль пыталась поглотить меня, и, чтобы не утонуть в ней, я до крови прокусил нижнюю губу и лишь тогда всплыл на поверхность. Сделав над собой огромное усилие, я переключился на следователя.
– Почему вы не спрашиваете, где я был во время убийства? – осведомился я вибрирующим от напряжения голосом. Инспектор дожевывал третью по счету булочку.
– Пора прижать и-чу еще не настала? – Кажется, я перегнул палку, но в Гильдии не смолкают разговоры о противостоянии мирских властей и Истребителей Чудовищ. Большинство и-чу убеждены, что предстоят трудные времена.
Бобров посмотрел на стенографиста. Стенографист смотрел на инспектора.
– Последнюю фразу… – Инспектор не договорил.
– Это об алиби? – пропел пыльный стенографист на удивление тонким голосом.
– Правильно, – с облегчением произнес Бобров.
Они были довольны, что понимают друг друга с полуслова. Зато я не понял ни черта. Наконец инспектор соизволил ответить юному нахалу – то бишь мне:
– Вас никто не подозревает, молодой человек. Повторяю: никто. – И вдруг заорал: – Хватит строить из себя жертву палачей-полицейских!
Я опешил. Что за истерика?
– С меня шкуру спустят, если за три дня не раскрою убийство! Из полицейского департамента уже звонили префекту.