Я быстро сделал рисунок, написал формулы и добавил:
– Предлагаю гибкую двухъярусную пластмассу Дейча-Лядова, но с перестройкой третьей, девятой и семнадцатой молекулы на повышение активности.
– Стоп! – сказал Лысый. – Внимание, тихо. Секунду он подумал, включил видеотелефон и нажал кнопку. На экране появился какой-то грустный толстяк.
– Рафа, – сказал Лысый. – Рыжкин предлагает двухъярусную Лядова с перестройкой третьей, девятой и семнадцатой.
Толстяк закрыл глаза, спрятал лицо в ладони и молчал с полминуты, потом убрал руки и с экрана поглядел прямо на меня.
– Поясни, – сказал он, – при чем тут семнадцатая?
– Я не могу доказать, – сказал я, – но чувствую, что ярусность увеличится до четырех, отсюда эффект повышенной гибкости при мгновенных нагрузках во второй зоне.
Он открыл рот, потом еще больше, вдруг замахал руками, крякнул, захохотал и, крикнув: «Привет. Пока. Работайте дальше!» – выключил видеотелефон.
– Катим дальше! – сказал Лысый. – Активней, активней!
Но активней не получилось. Он сам был виноват – нечего было перед всем классом пороть горячку, если ему понравилась моя идея. Толстого вызывал он зря, мог вполне подождать нашего отъезда, никуда бы я не делся (или работа шла у них кувырком?), а о толстом и говорить нечего – сбил тонус всем ребятам и девчонкам. Я чувствовал себя жутко неловко, хотя и понимал, что совсем не виноват, да и идея моя вполне могла оказаться неверной, а у кого-то из класса – той, что надо.
Мы просидели с Лысым еще с полчаса, но беседа шла сикось-накось, ему, вроде, и самому надоело, а потом толстый снова появился на экране, и по его лицу стало ясно, что пора кончать.
Он прямо весь светился.
– Юра прокрутил часть программы с условиями Рыжкина, – сказал он Лысому. – Все сходилось идеально, потом пошла бяка, но, я думаю, это какая-то ерунда, временно, помехи. Доложили Зинченко, он просил задержать Рыжкина на несколько часов. Все. Привет.
Экран погас, Лысый встал, мы – тоже и пошли за ним и Эльзой обратно, к «Воробью». Неловко мне было – дальше некуда.
Палыч уже вернулся из буфета и сидел в отсеке управления, за пультом, положив на него руки, на руки – подбородок, внимательно разглядывая через стекло банки моего хомяка. Все залезли в салон, рядом с «Воробьем» остался только Лысый, Эльза и я.
Лысый сказал Эльзе:
– Результаты и оценки пришлем в школу послезавтра. Позвоните, пожалуйста, родителям Рыжкина, он вернется домой к вечеру на сто семьдесят пятом рейсе.
И большое вам спасибо, – добавил он каким-то особым голосом, – за таких учеников, как Рыжкин. – Он положил мне руку на голову, и я завертел ей из стороны в сторону. – Такими учениками можно гордиться. Пока передайте нашу благодарность директору школы устно, позже Лига пришлет письмо. Ну, счастливого пути.
Эльза улыбнулась ему улыбкой Дины Скарлатти и отозвала меня в сторону.
– Было бы неграмотно в этой ситуации, – сказала она, – забивать себе голову посторонними вещами. Можешь быть спокоен, что в дирекции про хомяка действительно никто ничего не узнает. Да я и не собиралась туда идти.
Я обозлился и сказал, как угодно, мне все равно, тем более, что я сам виноват – нарушил инструкцию.
– Не злись, малыш, – сказала Эльза. – Это вредно. Я вникла в твое предложение группе – что ж, идея недурна… Поздравляю.
– Ладно, – сказал я, – попросите Натку Холодкову забрать хомяка к себе.
Эльза пообещала и залезла в салон.
Палыч закрыл люк.
Мы с Лысым пошли к лифту, и, когда сели в лифт и он нажал кнопку, я увидел, как наш «Воробей» задним ходом под мигание разноцветных лампочек в зале, разрешающих вылет, плавно покатил к створкам пропускающих камер.