Я спросил его однажды (мы как раз летели на Аякс «Ц» на практические занятия), почему он так говорит, может, вообще на «Воробье» летать опасно, но он сказал, что нет, ерунда, лететь-то неопасно, двигатель у него хоть и древний, но работает идеально, а вот система управления – седая старина, уж до того старомодная, что даже противно.
– А мне, – сказал я, – наоборот, нравятся всякие старинные вещи. У папы, например, лежат дома часы 1973 года – ужас до чего забавные и славные: смотришь на них и улыбаешься. И жалко, что вот лошадей с телегами нет на улицах. По телевизору сказали, что скоро исполнится 75 лет, как люди не пользуются телегами и лошадьми, а очень жаль. Они показали картинку – так мне понравилось. И «Воробей», и его система управления мне нравятся.
Аркадий Палыч поглядел на меня, как на больного, и сказал:
– Да-а-а, Рыжкин, странный ты мальчик. Даже неясно, как тебя с такими взглядами приняли в спецшколу, с умом твоего склада науку не двинешь. Вот я – старик, вроде бы должен быть консерватором, а ничего подобного: мне все современное больше по душе, чем старомодное, а тебе так просто стыдно. Ты видел в полете ТэЭрЭсЭф – Супер-восьмой? Красавец! Со старта шпарит – глаз радует, как орел…
– Вот именно, – сказал я. – Как орел. Как птица. А птица – явление старомодное. Она еще со времен ихтиозавров существует без изменений.
Веня Плюкат сказал:
– Палыч! А чего это у вас куртка на пуговицах, а не на магнитном захлесте?
– Чего? – спросил Палыч. Венька повторил.
– Отстань, – сказал Палыч.
На сетке экрана телеуловителя Аякс «Ц» был уже виден, и Палыч скинул маленько скорость «Воробья» и внес поправку изменения курса.
– Пуговицы надежнее, – сказал он потом, возясь с ручками горизонтального полета. – А этот захлест то и дело размагничивается, ходишь, как дурак, нараспашку.
– Вот именно, – сказал Венька.
Палыч учуял, куда клонит Венька, разорался для виду и погнал нас из отсека управления в салон, где сидел весь класс и руководитель класса Эльза Николаевна.
Там творилось черт знает что. Все визжали, ползали по полу, а Эльза была мрачная и злая – я сразу заметил.
– Рыжкин, – сказала она. – Все говорят, что мышь – твоя!
– Какая мышь?! Какая мышь?! – заорал я, потому что тотчас все сообразил. – Это хомяк, а не мышь! Еще чего? Неужели вылез из банки?
– Ветер детства в голове! – сказала Эльза. – Давно пора знать инструкцию, запрещающую брать в полет животных без спецразрешения. И Холодкову эта мышь укусила!
– Это хомяк, – сказал я, сбитый с толку. – Он ручной, умный, его зовут Чучундра.
– Как трогательно! – сказала Эльза. – Извинись перед Холодковой.
– Ерунда, ерунда! – заорала Натка. – Он меня не кусал, он меня в нос чмокнул, а я от неожиданности напугалась и завизжала – сама виновата.
Пока шла эта болтовня и все шумели, я ползал под креслами и искал Чучундру – как он умудрился вылезти из банки, я не знал. Я наконец нашел его в левом дальнем углу салона, он, бедняга, долго дрожал у меня в руках с перепугу и все никак не мог успокоиться. И мне было не по себе. Да нет, я не боялся, хотя я и забыл про эту инструкцию (читать-то я ее читал), просто мне было противно. Почему это, собственно, хомяку нельзя побывать в космосе? Он что, заразный что ли? Ну да, инструкция существует, но с какой стати? Смысла в этом я не видел. В старой школе все было по-человечески, иногда мы тоже всем классом летали на своей «Звезде» на воздушной подушке за город, и пожалуйста, бери с собой кого хочешь, хоть хомяка, хоть львенка, а здесь… Да ну, чушь какая-то.
Эльза глядела на меня холодно и надменно. Патка хохотала, и вдруг все, кроме сестер Вишняк, стали уговаривать Эльзу не сообщать обо мне в дирекцию.
– Он же новенький, – сказал Ким Утюгов. – Еще не вошел в колею.
– Ах вы, мои хорошие! – сказала Эльза. – Сами же по всей школе наболтаете про этот случай, и дойдет до дирекции.