Вот и построили здесь оленеводам тёплые дома, сюда приезжают они отдохнуть на неделю, на две, когда кончается их смена дежурить в стадах. Люди в посёлках стали жить вместе, про тундровые обычаи стали меньше вспоминать. И платок мать не прикусывает, не прячет от мужчин своего лица. Лицо у неё красивое, круглое, с весёлыми, добрыми глазами. Ласковое лицо, и руки тоже ласковые, тёплые… Ундре любит, когда мать поглаживает его за ухом, пока он просыпается. А дедушке это не очень нравится: «Зализанный оленёнок и взрослым тыкается в сугроб». Бывает, что мать Ундре и поссорится с дедушкой. Но если она сводит брови и на переносице образуется ямочка, тут дедушка сразу про обычаи забывает, закашляется в табачном дыму, на другое разговор переведёт: про оленей, погоду или своего друга, Сем Ваня, критикует, что редко в гости приходит.
Сем Вань — имя зырянское. [2] У них сначала отца поминают, а потом уже как себя звать. По-русски же получается Иван Семёнович. По-хантыйски имена тоже по-другому произносят. Ундре, например, в школе зовут Андреем. Есть у него ещё и третье имя — Дзень, но так его зовёт только геолог Фёдор…
Громыхнуло в сенях ведро, и, откинув на дверях байковое одеяло, с клубами морозного дыма вкатилась раскрасневшаяся мать, сбросила с себя ягушку — женскую шубку из шкурок молодых оленят.
— Тебе чего, Ундре, не спится? — удивилась она. — Только что по радио передавали — занятия в школе отменяются. Да и больной ты…
— А я и так понял, раз не будишь. — Ундре с трудом сглатывает слюну и поправляет на шее повязку. «Придумал же кто-то такую болезнь — ангина».
— Чего было не поспать. Врач на улицу всё равно не разрешает выходить… Поешь вот, — мать поставила на стол бидон с молоком. Потом она вывалила из ведра несколько белых куропаток, чтобы они оттаяли, а так их не отеребить.
Кружку с парным молоком Ундре до краёв набивает сухарями, ждёт, пока они размокнут, — очень вкусными кажутся крошки с молоком, он выгребает их ложкой со дна.
До школы, когда Ундре жил в тундре, он никогда не пил молока и не видел коровы. А вот сейчас даже и не представляет себе жизни без тёплого, сладкого молока, которое мать берёт у Сем Ваня.
Фиолетовый рассвет чуть просачивается через окно, мороз разрисовал стёкла узорами, причудливыми деревьями. Такие здесь не растут, это, наверное, джунгли. Вот только забыл он нарисовать зверей.
Ундре подсаживается к окну, ногтями выдавливает копытца. Это прошёл лось, рога у него тяжёлые, сам он сердитый. Лось соскабливает снежные верхушки деревьев и отправляет в рот Ундре. Из-за дерева навстречу ему вышел другой, бьёт копытом, трубит на весь лес.
«У-у-у! Гу-у!»
— Такие песни только глухарю слушать, — затыкает уши мать. — Ему всё равно, хоть кричи, хоть собака лай, только глазами сверху будет хлопать.
Ундре притих. Как быстро бегают пальцы у матери, только поблёскивают на них медные и серебряные кольца. Иногда она откидывает за спину длинные косы, и те звенят. На них прикреплено много украшений и даже старых монет. Мать не щиплет куропатку, как это делает бабушка Пелагея у Сем Ваня, а будто раздевает её. Левой рукой мать держит куропатку за шею, а не за лапку. Большим пальцем быстро трёт сверху вниз. Перо не летит во все стороны, а пышной пеной струится в таз.
Ундре снова поворачивается к окну. Лось послушался и совсем тихо заблеял, точь-в-точь как овечка у Сем Ваня. Но вот сохатые рассердились, наставили друг на друга рога, разбежались — и стекло рассыпалось… От морозной струи, ударившей с улицы, Ундре захлебнулся и слетел со стула. Перо из таза выдуло, и оно закружило белыми хлопьями вокруг матери.
— О, непоседливая сорока! — мать схватила подушку и заткнула дыру.
Уши-пельмени сами просились в руки, но что-то зашипело на печи, и мать метнулась к плите.
Скучно Ундре в морозный день.