— Дедушка — старый человек, танга для него — прожитая жизнь, ему понятна. Смотри сюда, Ундре, — показывает мать на кисы. — Белые кисы для тебя шью, чтобы ты был счастливым. А вот рожки, разве они все одинаковые? Один по краям красным и голубым шёлком обшит — это год, когда ты родился. Эти рожки одним цветом, когда мы жили с тобой в тундре, а эти другим — как в школу ты поступил учиться. Сосчитай все рожки — столько тебе годов. Как бы я об этом рассказала буквами?
— Так и ты, аньки, тангу вышиваешь? — удивился Ундре.
— Не знаю, — улыбнулась мать.
Ундре опять задумался. До чего же непонятна жизнь взрослых, их поступки. По правде сказать, Ундре один раз за дедушку в конторе расписался. Не захотел дедушка рисовать тангу. Сказал, если оленей не будет, кому понадобится его танга. Это было в тот год, когда месяц двумя рогами отвернулся от дедушки. Так он сам сказал, а на самом деле весной и летом в тундре ночи светлые и месяца не видно.
Это было, когда уже почти растаял снег, и вдруг ударили морозы, и Ундре только-только приехал к дедушке в тундру на летние каникулы. Гололёд — голодное время для оленей. Сколько ни бьют копытами, не могут олени достать корм, мешает лёд. Дедушка Валякси не спал сутками. На весеннем ветру лицо его стало совсем чёрным. Он метался по тундре, чтобы найти для оленей хорошие пастбища. А тут начался отёл. Оленята рождались слабенькими, дрожали на длинных ножках и тыкались влажными мордочками, отыскивая у важенки-матери вымя. Дедушка Валякси не спал сутками, но был пружинистым и лёгким, как тундровая лайка.
С трудом собрал он разбежавшееся стадо и двинул оленей к южным склонам холмов, где быстрей таял снег. Но за стадом не поспевали оленята. Слабенькие, они беспомощно смотрели вслед круглыми, доверчивыми глазами. Тут и Ундре приходилось недосыпать, все пастухи были заняты работой круглые сутки. Он собирал в кучу оленят, ночевал с ними, ждал, когда на следующий день дедушка приведёт забывшую про свои обязанности важенку-мать. Телят отгоняли вслед за стадом и снова оставляли с ними Ундре. За день так укачает на нартах, что трудно разобраться, то ли солнце над головой, то ли Ундре плывёт над ним.
А с затяжными дождями разопрела тундра, зачавкали болотины, поднялись полчища комаров — не продохнуть. И даже взрослый олень ослаб в ногах. Оленеводы тревожно шептали: «Копытка». Без врачей с этой болезнью справиться трудно. Дедушка растерялся, всё чаще стал ходить к своему идолу. Это была деревяшка чуть-чуть выше Ундре, с косыми глазами и широко разинутым ртом. «Разве честно так поступать, — спрашивал дедушка идола, — разве я не работал, разве я только для себя хочу хорошо сделать? Скажи, кому я плохо сделал?» Деревяшка молчала, ждала, когда дедушка намажет ей губы рыбьим жиром или оленьей кровью.
Дедушка Валякси вздрогнул, когда неожиданно рядом уркнул вездеход. Чтобы его никто не застал за разговором с идолом, он поспешно отогнал упряжку за холм, где тлел дымокур.
Вездеход круто затормозил, лязгнул гусеницами.
— Здравствуйте! — сказал Фёдор. Он был в брезентовой куртке и болотных сапогах.
Дедушка хмурился и сопел, как будто не видел геолога. Фёдор удивлённо посмотрел на Ундре. «Что с дедушкой?» — спросил он и вытащил карту из планшета. Валякси попыхивал трубкой и от нечего делать строгал ножом хорей. Без хорея олень не знает, что надо бежать вперёд. Геолог кашлянул в кулак и уткнулся в карту. Ундре было неудобно за дедушку, ведь дедушка знал Фёдора и всегда встречал его гостеприимно. Правда, при самой первой встрече дедушка Валякси к новым жителям тундры отнёсся настороженно. Ундре, тогда ещё совсем маленький, ехал с дедушкой зимой по тундре. Вдруг небо и земля затряслись от гула.