— Милка всегда где-нибудь около неё пасётся.
— Ага, — согласился опять Ундре. — А на самой Белой горе — старое хантыйское кладбище.
Раньше ханты по-своему хоронили. Родится человек — ему лодку-колданку делают. Умер человек — его в эту лодку, на землю положат, а сверху домик с дверцей сделают. Через эти дверцы разговаривали, думали, что он их слышит, через дверцу табаком угощали, еду давали. Уходили — оставляли подарки, приходили — оленя резали, большой костёр жгли…
— Я бы эту глупую корову давно продал, — почти дрожащим голосом сказал Аркашка. — Подумаешь, молоко…
— Дедушка говорит, — продолжал Ундре, — Халась-ики шибко сердится, что обычай забыли. Ночью пляшет на Белой горе. Крови хочет…
— А к-к-кто такой Халась-ики?
— Это дух, который охраняет могилы, — карабкаясь на гору, ответил Ундре. — Иди сюда, сейчас увидишь.
— Ду-духов не бывает, — ответил Аркашка, но дальше не тронулся. — Ой! — вскрикнул он, увидев белёсое пятно.
— Не бойся, это череп оленя.
«Кап-кабэ-э-э! кап, кап!» — пронзительный крик ножом полоснул сонный воздух, тёмные тени зафыркали из-под ног. Обдирая лицо и руки об кустарник, Аркашка с криком бросился вниз.
— Да это же куропатки! — попытался остановить его Ундре.
Но в темноте только слышно было, как взлетали над кустарником рыбацкие сапоги с длинными голенищами, хлюпали в лужах, снова поднимали Аркашку на ноги и катили под гору.
Послышался хруст — это была Милка. Ундре приготовился ловить её тынзяном, как оленя, но Милка, почуяв запах хлеба у него в кармане, сама подставила рога. Когда он спустился на берег сора, то увидел Аркашку. Тот свернулся комочком на валуне и трясся от плача. Ундре даже стало жаль его, таким Аркашка казался беспомощным. Конечно, он хочет быть геологом, и говорит как геолог, и ходит летом в такой же брезентовой одежде — робе. И Ундре хочет стать геологом, но чтобы рядом с буровой вышкой обязательно паслись олени, а то без них скучно в тундре.
Только что было солнце — и вот уже расплылось большим красным пятном на снегу. Мороз стал ещё крепче, затрещал во дворах. Сегодня даже строители не вышли на работу. Рядом с дорогой стоит заиндевелый сруб, разбросаны брёвна. Они так промёрзли, что от них отскакивает топор. Ундре не даёт застыть пятнышку на окне, он почему-то всё равно уверен, что увидит, наконец, Аркашку. Может, скучно Ундре без Аркашки потому, что тот большой выдумщик?
Ундре знает мало игр. Самая любимая — поиграть в «куропатку». Мягкий, длиннокосый буран закружит среди домов, взметёт тучи снега, а Ундре расставит руки, буран — под малицу, надует парусом — и покатил Ундре с пригорка в сугроб. И куропатки так же играют — только поднимутся, а их шлёп — вниз. Но как можно работу превратить в игру? Если Ундре ставит сети, так он ставит, чтобы поймать рыбу, если помогает пасти оленей, так смотрит, чтобы они не разбегались далеко. Но у Аркашки всё наоборот.
Пришёл как-то к ним попросить старый сломанный хорей, [3] чтобы трубу почистить. Весной в ней много копоти собирается — тяга плохая. А как залез Аркашка на крышу, надел на голову каску бурильщика, так у него печка стала вышкой, хорей — буровой трубой, а мочалка на конце его — долотом турбобура, которым сверлят землю — породу. Опустил Аркашка хорей с мочалкой в трубу — туда-сюда чистит и подаёт команды Ундре, с кем-то разговаривает по «рации».
— База, я — Р-78. Как меня слышите? Приём.
— Понял вас, понял. Обрабатываю точку… Докладываю. Бурение идёт с ускорением. Сейчас долото турбобура прошивает древний слой наших предков…
Аркашка вытащил хорей и заглянул в трубу — хорошо ли прочистил, и тут же закашлялся. Из трубы неожиданно повалил дым. Видно, старики забыли про Аркашку и затопили печь. Да и Аркашка с хореем полдня до дома шёл.