Зина помахала ей рукой. Тётя Груша, закутанная от пыли платком, тоже помахала им сверху. Тогда и все девочки подняли весёлый крик и принялись махать крановщице. Лишь Тамара стояла молча, со скучающим видом. Ну что ей за дело до этой тёти Груши на кране и до этих мрачных цехов, где тяжёлые цепи подхватывают крюками чугунные опоки, похожие на коробки, и рядами устанавливают их, подготавливая к принятию литья, и до этих штабелей ещё горячего листового железа, и до этих станов, которые прокатывают эти листы… И вообще до всей этой тяжёлой, трудной и непонятной работы и до всей этой чуждой ей жизни завода…
А Зине было интересно всё. Особенно поразило её маховое колесо в прокатном цехе. Оно было такое огромное: половина его уходила под пол, а другая половина поднималась к потолку. Такое колесо даже и во сне не может присниться.
– Ох, громадина! – почти вскрикнула, увидев это колесо, Фатьма.
И Зина подхватила:
– Никогда, никогда я бы не подумала, что такие бывают! А ты?
– И я!
Руки их как-то сами собой протянулись друг к другу. Но подошла Тамара, решительно взяла Зину под руку и отвела в сторону.
– Колесо, колесо! Ну что особенного! – сказала она. – А вот послушай, что мне сейчас Агатова сообщила: на совет отряда вызывают.
– Кого? – испугалась Зина.
– Ну, меня! – Тамара иронически усмехнулась. – Маша Репкина постаралась. А как же – староста класса! Это для неё важнее всего – староста класса. А всё из-за одной только двойки! Тоже друг называется!
– Зачем же прямо на совет отряда? – расстроилась Зина. Оглянувшись, она отыскала глазами Машу и пробралась к ней.
– Зачем же прямо на совет отряда? – сказала она Маше. – Разве нельзя было нам самим с ней поговорить? Из-за одной двойки!
– Не из-за одной двойки, – твёрдо возразила Маша, – а из-за всего. Из-за опозданий. Ты вот пробовала заходить за ней… Ну и что? Сама опоздала. Я пробовала – то же самое. Только я не ждала её, как ты, а просто уходила, и она всё равно опаздывает. Елена Петровна вызвала её мать. Мать не пришла. Наверно, Тамара не передала записку. А я – староста класса, я отвечаю!.. Ого! – вдруг подтолкнула она Зину. – Гляди, гляди, что делается!
Из огромного ковша хлынул в опоки огненный ручей. Над котлом вспыхнул столб яркого света.
Зина на мгновение закрыла глаза, но и сквозь веки она увидела красный отблеск, словно от пожара Среди оживлённых восклицаний подруг Зина различила голос Фатьмы:
– Жидкий огонь течёт! Ой, как интересно!
И вдруг так досадно стало Зине и так захотелось ей отмахнуться, словно от надоевшей мухи, от Тамары, когда та снова проворчала около неё:
– Обещают дружить до самой смерти и помогать… а сами – на совет отряда!
Но Зина не отмахнулась, сдержалась, чтобы не обидеть её. Но и не ответила ничего, сделала вид, что не слышала. А впрочем, было не до разговоров – школьницы подошли к печам.
Вдоль всего цеха бешено гудели мартены. Рабочих совсем не было видно. У каждой печи стоял только один человек. Пахнуло жаром. Огонь в печах так завывал, что заглушал голоса, и рабочие делали своё дело бесшумно и молчаливо. Иногда кое-кто из них оборачивался к девочкам и глядел на них сквозь квадратные тёмные очки, прикреплённые к защитному козырьку. Печи были закрыты заслонками, и только сквозь круглое отверстие заслонок было видно бушующее пламя.
Но вот подъехал к одной печи кран, развернулся, держа на круглом хоботе мульду с металлом. Рабочий, стоявший у приборов, нажал кнопку и открыл заслонку. Кран рывком тронулся с места и направил в бушующее пламя хобот с мульдой, наполненной металлом, перевернул эту мульду, высыпал весь металл в печь и отъехал к стене.