– Всё равно обвинят – и пеших и конных. Пока мы доберёмся до ближайшего полицейского управления, а идти туда часа два, не меньше, трупы будут уже обнаружены и полиция предупреждена. Нас возьмут "тёпленькими" прямо на дороге и церемониться не будут: вся полиция в городе на жалованье у Спинелли.
– Что же делать?
– Скрыться где-нибудь ненадолго и обдумать случившееся. Времени у нас мало: шоссе блокируют – и конец. Хорошо ещё, что "мерседес" на ходу.
Мы вытащили тело водителя на дорогу и рванули в сторону от Леймонта. Чем дальше – тем лучше, пояснил Берни, нарвёмся на пост, и доказывай потом, что отсиживались в известной только Стону межпространственной связке. Говорил Берни мало, вёл машину на полной скорости, не отрывая глаз от дороги. Я вообще ни о чём не расспрашивала, хотя замысел Берни был для меня неясен.
Я сказала ему об этом.
– Почему не ясен? – проговорил он, не оборачиваясь ко мне. – Одна у нас надежда, одна-единственная. Ни Стон, ни Спинелли не заинтересованы в том, чтобы ознакомить человечество с тайной бриллиантовых россыпей. Им важно вернуть чемоданы, они считают, что мы их похитили. А виновник убийства им и так известен: профессиональная работа, не особенно их встревожившая. Гвоздь "свой", с ним и расправиться безопаснее и договориться легче. Ну, а с нами сложно: чемоданов нет и тайна – не тайна. Что предпринять? Вот над этим кроссвордом сейчас они голову и ломают. А у нас свой кроссворд с той же загадкой: что делать? Только где мы его решим, где?
– Остановись за песчаным карьером, – сказала я, – километра за три от разработок. Мотель там прогорел и закрыт, но машину поставить есть где. Кстати, дорога там разветвляется и проследить наш путь будет не так-то легко. Попутных и встречных машин предостаточно, так что можно ускользнуть на любой и в любую сторону.
Берни обогнал цистерну с молоком, пропустил встречную гоночную с итальянским флажком и, скосив глаза, усмехнулся:
– У тебя в запасе ещё вариант.
– Ты уверен?
– Слишком многозначительны эти "любой" и "любую". Не умеешь хитрить. На какой бы машине мы ни удрали, нас всегда найдут. Ты забыла о телефоне и радио.
– А я и не имела в виду машины.
– Я так и думал.
У меня "в запасе" действительно был ещё один вариант. Прошлым летом во время каникул я давала уроки английского языка художнику Чосичу и даже гостила у него в летней резиденции – коттедже не коттедже, а просто в деревянной хижине на одном из здешних лесных склонов. "Бунгало", как почтительно называл её художник, не охранялось ни заборами, ни решётками, а единственным ночным стражем был огромный чёрный ньюфаундленд с человеческим именем Славко, зловещего вида пёс, весьма недоброжелательный к незваным гостям. Сейчас художник был за границей, "бунгало" дичало в пыли и безлюдье, а пса кормил проезжавший по утрам почтальон из Леймонта.
– Как добраться до хижины? – спросил Берни, выслушав мой рассказ.
– Тут же у мотеля мост через горную речушку-ручеёк. Машину мы обычно оставляли в гараже – сейчас он пустой, – спускались к ручью и шли километра три-четыре по берегу до склона с редкой дубовой рощицей, а за ней к сплошным зарослям кустарника, полностью скрывающим приземистую лесную хижину. Добраться до неё можно по тропинке-лесенке, где каждый обнажившийся корень-ступенька, и по незаметной снизу дорожке через кусты к самому крыльцу.
– Неужели почтальон каждый день проходит все эти километры, чтобы покормить пса?
– Зачем? Он едет на велосипеде. По верху склона совсем рядом – просёлок.
– В хижине есть кто-нибудь?
– Никого.
– А собака?
– Меня она помнит.
Берни долго молчал, что-то обдумывая. Мотель был уже за поворотом дороги.
– Оставим "мерседес" в гараже, как ты предлагаешь, – сказал он, – но спустимся к речке не сразу. Сначала потопчемся на развилке: если возьмут наш след, пусть думают, что мы дожидались попутной или встречной машины. Потом снимем обувь – и вниз к ручью. Воды в нём достаточно?
– Летом он обычно пересыхает, но теперь шли дожди.
– Тогда пойдём по воде. Дно не вязкое?
– Галька.
– Порядок, – повеселел Берни. – Собаки нам уже не страшны, кроме твоего Славко.
– Славко я беру на себя, – сказала я.
Решаем кроссворд
Берни Янг
Речушка за мотелем почти высохла, но воды в ней всё же оказалось достаточно, чтобы скрыть наши следы от полицейских. Пусть думают, что мы уехали на попутной машине – или вернулись в Леймонт, или умчались от него куда подальше. Нам же раздумывать не приходилось: тропинка-лесенка действительно ползла в гору к зарослям можжевельника, пробившись сквозь которые, мы очутились перед низенькой бревенчатой хижиной с широченным дощатым крыльцом-верандой под черепичным навесом.
– Стоп, – остановила меня Этта, – ни шагу дальше, – и свистнула.
Из-под крыльца выползло нечто огромное, чёрное, мохнатое и, приникнув к земле для прыжка, зарычало.
– Славко! – крикнула Этта. – Славко, Славочка!
Мохнатое существо прыгнуло, но не яростно, а с восторженным собачьим визгом и чуть не свалило Этту, положив ей лапы на плечи. Спустя секунду оба катались по траве, обнимаясь и взвизгивая.
– Свой, Славко, свой! – предостерегала Этта, указывая на меня. – Шагай, Берни. Он не тронет.
Славко любезно пропустил меня вперёд и даже хвостом повилял из вежливости. В хижине всё было аккуратно прибрано, хотя и припорошено густым слоем пыли. В шкафу солидный запас сухих галет и консервов. Этта откуда-то выудила бутылку коньяку, кофе сварили на спиртовке и зажгли свет.
– А неплохо отдыхал твой Чосич, – сказал я. – Здесь вся его резиденция?
– Нет, комнаты для гостей рядом. Дверь за мольбертом, в углу.
– Уютное гнёздышко.
– Не о том говорим, Берни.
– Не о том, – лениво согласился я.
От кофе и коньяка меня совсем разморило – говорить не хотелось. Да и о чём говорить? О том, что осталось позади, или о том, что будет с нами, если нас сцапают? Так я и сказал Этте.
– О будущем после. Найдут нас не скоро – время есть. А вот то, что осталось позади, объяснить надо. Это самое важное, – отрезала Этта.
– Как объяснить необъяснимое?
– Ты же учёный. Физик.
– Моя физика не занимается гиперпространством. Я даже не знаю, как ещё назвать этот бриллиантовый кокон. То, что он за пределами нашего пространства, нам ясно, хотя способ входа совершенно необъясним: дыра в воздухе, абсолютный нонсенс. Геометрия коридора как будто тоже ясна, хотя вещество его основания и "стенок" загадочно. То ли это силовые поля, то ли уплотнённый слой атмосферы, сказать трудно. Трудно понять и смену воздушных потоков по пути туда и обратно. Стон правдоподобно объяснил причину гибели всех пропавших у "ведьмина столба": левый встречный поток смертелен. Но почему этот смертельный поток, который на обратном пути должен был стать попутным и правым, снова становится левым и встречным? Поворачивается коридор вокруг центральной оси? Зачем?
– Для того, чтобы выйти, как и войти.
– Кто же об этом заботится?
– Не знаю. Не могу себе даже представить.
– У меня есть одна идея, – замялся я, – бредовая, безумная нильсборовская идея, достаточно безумная, чтобы претендовать на истинность. Почти немыслимая. Почти, – подчеркнул я.
– Почему?
– Потому что были факты, странные факты, необъяснимые, ирреальные, но в совокупности её подтверждающие. Во-первых, приспособленный для входа и выхода коридор, во-вторых – сны. Даже не сны, а наведённые галлюцинации, слишком реальные для сновидений, запрограммированные, я бы сказал, даже с одной для всех программой.
– Но мы видели не одно и то же.
– Мы очень кратко рассказали тогда о том, что мы видели. Расскажем подробнее.
Рассказали.
– Не находишь однолинейность виденного? – спросил я.
Этта задумалась.
– Всё, что связано с камешками?
– Не только. Моделировались как бы наши мечты. Моя о привлечении Вернера к разгадке увиденного. Вернер химик в прошлом и со смелостью оригинальных решений. Я, вероятно, подсознательно стремился к разгадке тайны уже после беседы со Стоном. Бриллиантовый мир извлёк это стремление из подсознания.
Этта всё пыталась меня перебить.
– Но я же ни о чём не мечтала! Шла с тупым страхом перед неизвестностью.
– А разве ты не мечтала когда-то о выходе из Штудгофа? Из ада под нарами? Из мира погибающих заживо?
– В раннем детстве – да. Жалела мать больше, чем себя. Но всё это было в далёком прошлом. Я даже не вспоминала о нём, тем более в нашей акции.
– Но мечта осталась. Где-то в тайниках подсознания. Кто-то вынул её и смонтировал с настоящим, сознательным, личным. Оттого в лагере с тобой появились все мы – и я, и Гвоздь, и Стон, и покойный Нидзевецкий. Они возникли и в моём сне, лишь в других фантастических связках.
В глазах Этты отразились растерянность и непонимание. Мне стало жаль её. Строгий рациональный мир её не допускал ничего ирреального. И я знал, что вызову в ней ещё большее смятение мыслей и чувств, когда расскажу всё до конца.
– Ты сказал о мечте, что кто-то вынул её из тайников моего подсознания. Ты не обмолвился?
– Нет. Я именно это имел в виду: извлёк из твоего подсознания.
– Кто?
Я решил начать издали.
– А ты помнишь, что предшествовало нашим видениям? Помнишь игру красок и линий в нашем сверкающем коконе? В этой смене цветовых и геометрических форм была какая-то закономерность. Что-то повторялось, как в математических формулах или в наскальных рисунках. Потом всё исчезло, и заговорили мы.
– Во сне?
– Нет. В искусственно моделированных ситуациях.