- Так вот в чем дело! - воскликнул Тарабкин. - Манометр врал! Он показывал значительно меньшее давление крови в мозгу, чем было на самом деле… Во время нормального переливания крови это не сыграло бы особой роли, а для обессиленного организма повышение кровяного давления стало катастрофическим… - академик задержался взглядом на лице Наташи Орловой. - Но как мог попасть воздух в манометр?!
Наташа молча закрыла лицо руками. Она даже не касалась чувствительного точного прибора, который четкостью и безукоризненностью своей работы определяет успех или неудачу операции. Никто не мог бы упрекнуть ее в невнимательности или злом умысле. Но факт оставался фактом: сам собой воздух просочиться в манометр не мог.
Дамбури взял в руки небольшую закрученную трубочку, еще раз пристально осмотрел ее.
- Друзья, - сказал он после минуты гнетущего молчания. - Прежде всего следует установить, кто разбирал манометр, а потом я выскажу свое последнее и, возможно, единственно верное предположение о причине неудачи… Когда была последняя, закончившаяся удачно, трансфузия?
- Две недели назад.
- Итак, после этого кто-то покопался в манометре.
Академик Тарабкин внимательным, мрачным взглядом обвел членов своего коллектива. Его глаза встречались с честными, правдивыми глазами соратников. Он был уверен в них: эти люди ради успеха общего дела отдавали все, никто из них не скрыл бы собственной вины.
Тарабкин пожал плечами:
- Что ж - тогда остается предположить, что манометр из каких то своих соображений разбирал Ионес… кстати, я забыл вам сказать, друзья, что он сегодня на рассвете вылетел домой, в Америку. У него тяжело заболела мать.
Академик Дамбури насмешливо поднял левую бровь и покачал головой:
- Кажется, пришло время высказать мое последнее предположение, друзья!.. Итак, я подозреваю, что кто-то специально добавил в вакуум прибора пузырек воздуха!
Тарабкин замахал руками, словно отгоняя злого призрака:
- Вы шутите, дружище?! Кто, скажите мне, кто мог бы быть в этом заинтересован?! Ведь это - страшное преступление!.. Кто из нас хотел бы уничтожить то, что так самоотверженно создавал в течение долгих лет?!
- И все же я думаю, что воздух было впущен в вакуум нарочно! - упрямо повторил Дамбури. - Предлагаю спросить Йонеса по радио, разбирал ли он манометр?
- Я против! - сухо возразил Тарабкин. - У Ионеса больная мать, ему сейчас не до этого. Он ответит на вопрос, когда вернется. А про злой умысел с его стороны не может быть и речи. Я знаю его уже шесть лет, и знаю хорошо. С каким увлечением он работал над проблемой продления жизни человека! С каким усердием и настойчивостью проводил самые сложные, самые ответственные опыты… Нет, друзья, Йонес на это не способен… да и вообще кто бы мог сделать это сейчас, когда на Земле уже не существует капитализма, когда нет ненависти между народами и людьми?
- Видите ли, Александр Иванович, у нас, в Америке, считают, что еще не настало время абсолютной безопасности, что необходима бдительность… Или вы думаете, что бывшие эксплуататоры уже вымерли или переродились? А может, у кого-то из них еще осталась в сердце зверская ненависть к человечеству и безумная жажда снова захватить власть?
Все поглядели на академика Дамбури удивленно и недоверчиво, однако никто не возразил. А он улыбнулся невесело:
- Ну, подождем, что скажет Йонес.
Разговор постепенно перешел на другие темы, потом гости разошлись.
Тарабкин долго стоял молча, погрузившись в глубокую задумчивость. Слова академика Дамбури вызывали в нем чувство протеста: не хотелось даже предполагать, что в новом мире - мире без угнетения и эксплуатации человека человеком - может найтись тот, кто безжалостно разрушит плод ярких мечтаний и дерзаний, выступит не только против человечества, а даже против самого себя. Весь коллектив института объединен светлой целью - продлить жизнь человека, преодолеть преждевременную смерть. Неужели… Нет, этого не может быть!
Надеясь немного отвлечься, академик отправился на свою любимую прогулку по залам института.
В анатомической лаборатории академик остановился возле ассистентов, которые готовили тело неандертальца к бальзамированию. При взгляде на неподвижную волосатую фигуру ему стало жутко. Один-единственный пузырек воздуха помешал осуществить дерзкий, неоценимый эксперимент, полностью развеял мечту встать лицом к лицу со своим далеким предком, первобытным человеком…
- Ну, что же… - сказал академик скорее самому себе, чем ассистентам. - Начнем все снова.
Академик подошел к видеофону и набрал номер. На экране появилось лицо белокурой девушки - дежурной на центральной станции связи.
- Оля, пожалуйста, вызовите Арктику и попросите Бергера от моего имени приготовить льдину с телом летчика. Мы прилетим ее забрать.
- Хорошо, Александр Иванович… Подождите минуточку, только что звонил из аэропорта академик Дамбури и просил передать вам его извинения за то, что он вопреки вашему желанию вызвал Йонеса… Представьте себе, Александр Иванович: Йонеса не существует…
- Не существует?! - удивился академик. - Как это?.. Что же с ним случилось?
- В городе, куда он вылетел, никто его не знает, никакой матери у него там нет. Он там не родился и не жил никогда. Йонес - вымышленное имя…
Глава IV
Говорит Проксима Центавра
Уже несколько лет академик Чан-су живет на Луне. По поручению Всемирной Академии наук он руководит большой астрономической обсерваторией на Северном полюсе нашего спутника. Работа такая интересная, и каждый день открывает так много неизвестного, неисследованного, нового! Сотрудникам приходится постоянно напоминать неуемному академику, что отдыхать следует по земному, а не по лунному календарю, где одни сутки длятся почти месяц.
Сегодня у Чан-су выходной день, - конечно, по земному календарю, - и он дома.
Сквозь большое окно на него смотрит черное небо, на краю которого сияет Солнце, затянутое вуалью полыхающей пламенем короны. Скалы, равнины и кратеры Луны ярко освещены, а на небе - миллионы звезд. Здесь они не мигают, а сияют спокойно и ярко, словно нарисованные на черном небосклоне. Низко над горизонтом неподвижно висит большой шар. Это - Земля.
Земля… Именно к ней сейчас и прикован взгляд академика Чан-су.
На полушарии, погруженном во тьму земной ночи, видно сияние тысяч огней. Это - свидетельство силы и величия человека. Континенты, моря и облака на освещенной части планеты - как красочная палитра художника. Воздушная оболочка размывает контуры большого глобуса, но все же видно, как на темно-голубой поверхности Атлантического океана ослепительно играет отражение Солнца. Почти вся Европа затянута облаками.
Чан-су оторвал взгляд от Земли, посмотрел на часы. На его родине, в Китае, сейчас полдень. Пекинская телевизионная станция как раз начинает свою передачу. Надо включить телевизор.
Прежде всего - репортаж из Сахары. Несколько часов назад была закончена постройка тридцатой атомной электростанции для огромного насосного комплекса. Две трети бывшей пустыни уже стали плодородными… Потом аппарат переносит зрителей на Крайний Север, в район работ экспедиции по отеплению Арктики… А вслед за тем на экране появляется изображение большого зала.
Телевизионная камера быстро приближается к прозрачной стеклянной призме, внутри которой спит статный мужчина. Его грудь медленно приподнимается и опускаются. Рот приоткрыт.
- Найденный во льдах Арктики летчик, соратник Амундсена - жив! - торжественно звучит голос диктора. - Наука празднует еще одну победу над смертью… Слава академику Тарабкину и всем сотрудникам его института!
Чан-су придвигается ближе к телевизору. А на экране появляется лицо академика Тарабкина.
- Да, нам удалось вернуть к жизни летчика Северсона… - спокойно и сосредоточенно говорит академик. - Сейчас мы держим его в состоянии искусственного сна; впереди у нас еще много хлопот и тревог, но в самом главном мы уже победили…
От радостного волнения на глаза Чан-су навернулись слезы. Он выключил телевизор, лег на диван. Мыслями полетел через космическое пространство к академику Тарабкину, в Москву, что вот сейчас горит ясной звездой на неосвещенном полушарии большого глобуса.
Вдруг внимание академика привлекли неяркие вспышки в небе недалеко от диска Земли. Несколькими секундами позже вспышки повторились уже значительно ближе. А потом, подняв густое облако пыли, на равнину перед обсерваторией прилунился неуклюжий на вид ракетоплан. Он подъехал на гусеничном шасси к ангару и исчез в воротах шлюзовой камеры. А скоро в дверь комнаты Чан-су постучали.
- Прошу! - сказал академик, поднимаясь с дивана. - А, это вы, Цаген!.. Очень рад вас видеть!.. Что-то случилось?.. Вы так неожиданно…
Руководитель астрономической обсерватории на противоположном полюсе Луны академик Цаген, - еще нестарый, стройный мужчина, - молча пожал руку Чан-су, вытащил из кармана рулон кинопленки и развернул его на столе.
- Что вы на это скажете? - провел он пальцем по причудливой зигзагообразной линии на целлулоидной ленте. - Это - запись радиоволн из космоса.