Всего за 14.99 руб. Купить полную версию
Сбив со стола рюмку ("Аха"), брат Харитон, как во сне ("...а зубы у вдс..."), потянулся к замершей Евелине. Пробежал пальцами по длинному ряду перламутровых пуговичек ("...сыплются..."). Как по пуговичкам гармоники. А Евелина не отпрянула. Опустила веки, даже подалась навстречу. Перламутровые пуговички покатились по ковру, из распахнувшегося шелка выкатились смуглые груди – в жадные ладони совсем ослепшего брата Харитона. – "Левую ногу тебе прострелят..." – Глаза у него выцвели, казались слепыми. – "Пулей?" – закатила такие же сумасшедшие глаза Евелина. – "А то... Терпи... Хромоножкой станешь..."
Глава четвертая
Фиалка для кума
12
Легкий туман плыл над протокой.
Дым над трубами. Полная оторванность от мира.
Человек в застиранной рубашке присел рядом на бревнышке:
– Ты чей?
– Да так. С теплохода.
– А я врач.
– Поздравляю.
– Теперь все больше по справкам.
– Здоровые? Мало болеют?
– Да как сказать? Но справки все равно нужны.
– От чего?
– От испуга.
Я посмотрел на врача и он пояснил. Охотник прицелится в белку, а лесная вдруг выскочит – ухнет. Обделаешься с испугу. В другой раз уснешь у костерка, а она на тебя мокрой травы навалит, ряски. Пахнешь потом. Недавно татарин на мельнице видел лесную. Голышом, мохнатая. Выскочил почернелый, волосы над головой торчат, как зонтик. У лесной, говорит, морда тарелкой. Медная. И волосы по часовой стрелке завернуты. Когтями по паркету тук-тук.
– Какой же паркет на мельнице?
– Ну это я так, к слову, – признался врач. – Но такую пусти на паркет, точно стучала бы. Я в справках так пишу: "Освобожден от всех видов работ. Даже от подконвойных. Болезненные последствия встречи с Болотной бабкой".
– Антону тоже давал такую?
– Ну, кого вспомнил! – протянул врач. – Я клятву Гиппократу давал. А Антону ничего не давал. Человек тихий, выращиваю свиней, как все. Выделяться не хочу, но свиньи у меня чистенькие, хоть переднички на низ надевай. Сам-то белье ношу черное, чтобы сильно не маралось. Бедный человек обязан хорошо пахнуть, – доверительно выдохнул он. – Это звери бедны. У них никаких вещей нет!
13
На несколько дней обо мне забыли.
Врач таскал меня по домам. Правда, люди на расспросы о лесных отнекивались, а об исчезновении Антона вообще отказывались говорить. Пропал и пропал, чего теперь? Тайга знает, кто ей нужен. Татарину, затащив меня в его избу, врач сказал:
– Вот совсем ничей человек.
Татарин обрадовался, но жена даже не обернулась. Зачем ей ничейный? Никому не принадлежу, значит, и ей не принадлежу. Звали ее Наиля. Жарила яичницу, переступала босыми ступнями по некрашеному полу. Ступни огромные, как ласты. В чугунной сковороде шипело, взрывалось сало. Со стен присматривались к нам лаковые родственники. Эти милые окровавленные рожи на фотографиях. На уровне дриопитеков, только что сочинивших каменный топор.
Татарин похвастался:
– Прошлой зимой умер у нас дед Филипп. Видишь? – выставил ногу с огромной ступней. – Вот ты все расспрашиваешь про Антона. А Антон что? У него и нога была обычная, и сам человек обычный. А вот у деда Филиппа нога была даже больше моей. Сказался фактор, – умно ввернул он, пытаясь пригладить торчавшие над головой черные волосы. – А руки короткие, – огорченно выставил крепкие руки. – Даже короче, чем у меня. Я, конечно, молодой, чтобы давать какие-нибудь полезные советы по здоровью, но дед Филипп прямо говорил: при таких-то ступнях зачем нам длинные руки?
– Сука, – мотнула головой Наиля.
Я посочувствовал. Спросил, страдает ли таким Кум?
Татарин сразу же покосился на жену. Ясный хрен, страдает. Чего бы ему не страдать. На нем тот же фактор сказался. Только Кума тут редко видят.
– Брата Харитона боится?
– В самую точку, – кивнул врач.
– А чего ему бояться брата Харитона? Он же Святой.
Татарин отвел глаза, а Наиля отчетливо щелкнула челюстью. Не люди, а углы какие-то, неодобрительно подумал я. Не хотели они говорить об Антоне, не хотели говорить о Святом. Все их раздражали. Не хотели даже о лесных говорить. Зато татарин плеснул в стаканы. Волной запаха сбило в полете муху, рожи родственников на стенах оживились. Я так понял, что в деревне Кума не любят. Он дарвинист, он любит цыганские песни. Поты лыты мяты пады. Настоящий мичуринец. Жить ему дают, но без особенной любви. Понятно, лоб у Кума высокий, не сразу поймешь, что творится за таким лбом, но при надлежащем руководстве в общем разбирался в окружающей обстановке, увязывал увиденное с линией партии. С шестнадцати лет служба отечеству. Преодолел путь от вольняшки разнорабочего до старшего конвоира.
– Сука!
Даже бабу имел из Питера.
– Суку! – пояснила Наиля, бросая на стол тарелки.
В правах потребителя ленинградская баба не сильно разбиралась, да и была поражена в правах. Под кличкой Фиалка обслуживала конвой. Тело, как у физкультурницы. Перед самым ее появлением в лагпункте ушел от Кума старый кот с отрубленным ухом, может, заранее почувствовал беду, хотел отвести ее от хозяина. А Кум не понял. Он в тот день стрельнул сразу трех беглых врагов народа ("ЧК всегда начеку!") и получил на руки чистыми шестьсот сорок пять рублей. Майор Заур-Дагир всю сволоту к вечеру загнал в бараки. Фиалке подарили лаковые туфли, взятые из вещей одной ("Суки") лишенки, полностью пораженной в правах. За деревянным столом сели восемнадцать человек охраны – все в отглаженных, перетянутых портупеями гимнастерках, с ромбами в малиновых петлицах, с орденами, с почетными знаками. От души радовались успеху товарища. Только к вечеру спохватились – нет Фиалки!
Вот весь день была на глазах, а сейчас нет.
Прошмонали все бараки. Прошмонали всю тайгу. Нигде ни следа, пусто.
Так и записали ее в беглые, а Фиалка через три года явилась. Без справки об освобождении, но с двумя грудными ребятенками на руках. Ссылалась на лесных, будто они ее утащили силой. По горячке хотели бабу шлепнуть, но майор не позволил; позвонил Вождю. Телефонная линия сюда не дотягивалась, но на деревянном простом столе майора Заур-Дагира с первого дня стоял черный телефонный аппарат с ручкой. По необходимости майор наливался нехорошей кровью, срывал трубку, ручку крутил и кричал в нее: "Барышня! Иосифа Виссарионовича! Срочно!" А дождавшись ответа, лепил в лоб: "Иосиф Виссарионович! Ну что делать с этими врагами народа?"
Вождь дурного не посоветует.
В случае с вернувшейся из тайги лишенкой спросил: "Из города трех революций?" ("Сука"). Услышав ответ, подсказал: "Отдайте Фиалку Куму". Дескать, парню ему в зачет. И служит хорошо, и строгать ребятишек не надо, как бы вот на готовенькое.
Так и поступили.
Кум Фиалку держал в строгости, она от этого умерла.
А вот ребятенки выжили. Такие прусские загривки наели, что Кум стал их побаиваться. Показывал картинки в растрепанной книге "Рукопашный бой с диверсантами". Учил правильно отвечать на вопросы типа: "Эй, пацан, ты с какого района?" или "Закурить не найдется?" Говорили ребятенки плохо, ничему хорошему так и не научились, но не боялись убегать в тайгу. Там чем-то питались. А то загонят в бурелом отчаявшегося медведя. "Ты, пацан, с какого района?"
14
После первых трех стопок Наиля выложила фотоальбом.
Дерматиновый, тяжелый. На подкрашенных фотографиях плаксивые бабы в пуховых платках, в стеганных телогрейках, суровые мужчины в лагерных бушлатах, в ватных штанах. Врач пояснял: "Этому выписывал справку... Лесные его били в тайге... Сильно боялся..." Трудно было поверить, что такие мордастые мужики могут бояться какой-то Болотной бабки. Но врач убеждал: "И этому выписывал... Артист... Болтал, будто бывал в Кремле с концертами. А Болотную увидел, пришлось откачивать..."
– Сука!
Другой небритый мужчина тоже считался у Наили сукой, хотя служил всего только бакенщиком. Каждое утро проверял огни на реке. Однажды утром увидел купающуюся в реке Болотную бабку и к бакенам не поплыл. Дальше хуже: давление, запах изо рта, руки дрожат, отрыжка. Предполагалось, что начальство, прибывшее в этот глухой угол по факту выброса на мель каравана барж с ценным грузом, учтет справку врача, но что-то там не срослось – дали мужику по рогам.
– А лесные?
– Они на фотках не получаются...
– Суки!
– А где они прячутся? Почему с вами не дружат? – засыпал я всех вопросами. – Может, это они увели Антона? А? Если уводили Фиалку, значит, и Антона могли?
– Может, и могли.
Татарин перелистнул лист альбома. Маленькое хитрое личико, пронзительные глаза, высокий лоб.
– Кум, что ли?
– Видишь, сразу узнал.
– Он-то, наверное, все знает про Антона?
– Может, и знает. Только не скажет. Ты зря не пошел на заимку...
– Сука!
– ...поговорил бы с ним?
– Как я один пойду? Как мне узнать дорогу?
– Почему один? С братом Харитоном, – покивал татарин. – Вижу, что ты хорошо питаешься и много спишь. Пошел бы с ним, все бы и прояснилось.
– Как бы это я с ним пошел? Он на теплоходе спит.
– А вот сказался фактор. И на тебе сказался, – умно сказал татарин. – Ушел брат Харитон. Поздно вечером ушел. Сперва ведь на лодке плыть надо. К Большой лиственнице ушел, к волшебному дереву. На этот раз повел девку.