Поэт и мистик (Адам Мицкевич)
В России бушуют политические, экономические и финансовые страсти. Культура задвинута далеко на периферию – эдакий далекий Магадан, о котором вспоминают лишь изредка. А между тем 1998 год по решению ЮНЕСКО был годом Мицкевича. 24 декабря исполнилось 200 лет со дня его рождения. К этой славной дате даже отреставрировали Дом-музей поэта в белорусском городе Новогрудок, где он родился. Итак, Адам Бернард Мицкевич (так он был назван при крещении)…
Штрихи из жизни
Родился Мицкевич в 1798 году в семье мелкопоместного шляхтича. Семья принадлежала к старинному литовскому роду Мицкевичей-Рымвидов. Адам – второй сын. Первый – Александр, впоследствии ставший профессором римского права Харьковского университета. Младший, Адам, учился неплохо, хотя из-за слабого здоровья в двух из шести классов школы ордена доминиканцев просидел по два года. С ранних лет увлекся поэзией – писал басни и стихи на исторические темы. Боготворил Наполеона. Со школьной скамьи поступил в Виленский университет, сначала на физико-математический факультет, затем перешел на историко-фило- логический. Участвовал в основании кружка "филоматов", целью которого было умственное и нравственное совершенствование. Затем вступил в общество "фила- ретов" (друзей добродетели). Короче, обычные студенческие поиски опоры в жизни.
Весной 1819 года Мицкевич сдал экзамен на звание магистра и был определен в Ковно (нынешний Каунас) преподавателем литературы в гимназии. Работой он тяготился и в письмах жаловался на косность "жмудских лбов". С куда большим увлечением молодой педагог сочинял баллады, причем одну за другой. Педагогическое начальство было им недовольно, и ему пришлось перебраться в Вильно, потом снова вернуться в Ковно. А тут еще неудачная первая любовь… Все это угнетало молодого человека. В очерке о Мицкевиче в дореволюционной серии ЖЗЛ читаем: "Доведенный до крайней степени нервного расстройства, поэт целыми днями ничего не ел и поддерживал свои силы лишь неумеренным употреблением кофе и табаку, которое, конечно, еще более ослабляло его нервную систему".
Сам Мицкевич в письме к одному из своих товарищей так обрисовывал тогда свои занятия и настроения: "Я привыкаю к школе, так как мало читаю, мало пишу, много думаю и страдаю и поэтому нуждаюсь в ослином труде. По вечерам играю в бостон на деньги, никаких обществ не люблю, музыку слушаю редко, игра же в карты без денег не доставляет мне интереса. Читаю только Байрона; книги, написанные в другом духе, бросаю, так как не люблю лжи; описание счастья семейной жизни возмущает меня так же, как вид су- пружеств; дети – это моя единственная антипатия".
"Мало пишу" – это рисовка, на самом деле Мицкевич много писал и даже за ярко выраженные свободолюбивые мотивы в своем творчестве угодил в тюрьму. Не сталинскую, конечно, а времен Александра I – в монастырь базилиатов, в котором поэт мог спокойно встречаться со своими товарищами, другими узниками, и вести беседы на излюбленную тему: свобода и независимость Польши.
После отбытия срока заключения последовала ссылка: Мицкевич был отправлен во внутренние губернии России для службы по линии министерства народного просвещения. Тогдашний министр – адмирал Шишков – предложил опальному поэту по собственному желанию выбрать место службы. Сначала это была Одесса, потом Москва. Такая вот "ссылка"…
В Москве Мицкевич сблизился с князем Вяземским, Пушкиным, Баратынским, братьями Киреевскими, Козловым, Полевым и… Фаддеем Булгариным (не надо удивляться: их объединяло национальное чувство – оба любили Польшу). Здесь прервем хронологическое повествование и поговорим о дружбе двух великих поэтов.
Мицкевич и Пушкин
Они были почти ровесники (Пушкин был моложе Мицкевича на пять месяцев), имели много общего в своих взглядах и разделяли гуманно-либеральные идеалы, свобода пленяла того и другого. В августе 1834 года Пушкин отмечает в стихотворении, посвященном Мицкевичу: "Мы его любили…" И далее:
…. Нередко
Он говорил о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
В "Памятнике Петра Великого" у Мицкевича дана следующая картинка дружбы двух поэтов: "Вечером под дождем стояли два юноши под одним плащом, взявшись за руки: один был пилигрим, пришелец с запада, неизвестная жертва злой судьбы; другой был поэт русского народа, прославившийся песнями на всем севере. Знакомы были они недолго, но тесно, и уже несколько дней были друзьями. Их души выше земных преграц, как две родственные альпийские вершины, которые, хотя разорваны навеки струею потока, едва слышат шум своего врага, склоняя друг к другу поднебесные вершины".
О дружбе Мицкевича и Пушкина написаны сотни статей и не одна диссертация. В пику этой апологетике хочется привести выдержку из воспоминаний Лидии Чуковской об Ахматовой. Запись от 18 декабря 1955 года:
"Анна Андреевна заговорила о Пушкине и Мицкевиче.
– У нас очень радуются легенде, будто Пушкин и Мицкевич были друзьями. Склацно выходит. А между тем это выдумка. После отъезда из России Мицкевич совсем не интересовался Пушкиным, что видно, например, из его статьи, которую перевел Вяземский. Ничего о Пушкине Мицкевич не знал, не читал его новых стихов, хотя все ездили за границу и могли привезти что угодно, даже и "Медного Всадника". Пушкин же в черновиках "Он между нами жил" честил Мицкевича отчаянно. И в "Египетских ночах" – импровизатор, это, конечно, Мицкевич – и до чего же он там неприятный!"
Мицкевич – импровизатор. Да, в Петербурге именно своими импровизациями на французском языке он покорил многих. Однажды во время одной из них, по воспоминаниям современника, Пушкин вскочил с места и, ероша свои кудри, почти бегая по залу, восклицал: "Какой гений! Какой священный огонь! Что я рядом с ним?.."
Менее склонный к экзальтации, князь Петр Вяземский отмечал, что Адам Мицкевич "не корчил из себя политической жертвы… был веселого склада, остроумен, скор на меткие и удачные слова…".
Но еще раз обратимся к мнению Анны Ахматовой. Вот запись Лидии Чуковской от 13 ноября 1940 года:
"Она сидела в своем ободранном кресле, грустно и трогательно раскинув руки. Заговорили почему-то о Мицкевиче. Я сказала, что гневные стихи Мицкевича против Пушкина, в сущности, справедливы, и Пушкину, чтобы ответить с достоинством, только и оставалось, что отвечать с надзвездной высоты.
– Вы не правы, – сказала Анна Ахматова, – Пушкин вел себя гораздо лучше, чем Мицкевич. Пушкин писал, как русский, а Мицкевич звал поляков на бой, а сам сидел в Германии и разводил романы с немочками. Это во время восстания!
Я сказала, что передовые русские люди не сочувствовали все-таки стихам Пушкина о Варшаве. Например, Вяземский.
– Я и сама в этом деле скорее на стороне поляков, чем Пушкина, – ответила Анна Андреевна, – но Пушкин со своей точки зрения был прав…
Я поднялась. Провожая меня, Анна Андреевна говорила:
– Мною написана целая работа о Мицкевиче, о том, что Пушкин изобразил в "Египетских ночах", в импровизаторе – его. Это безусловно так. Пушкин ведь никогда не описывал внешности своих героев. "Офицер с черными усами" – и все. Только Пугачеву и Хлопуше он дал внешность – подлинную, историческую. И вот импровизатору – внешность Мицкевича. И третья тема на вечере, малопонятная, предложена им самим – импровизатором, Мицкевичем.
Я спросила, почему она не печатает эту работу.
– Сейчас не время обижать поляков. И тогда, когда я написала ее, тоже было не время".
Что остается добавить? Жаль. Тем более что окончательный вариант статьи Ахматовой "Пушкин и Мицкевич" пропал во время блокады.
Между Пушкиным и Мицкевичем было, помимо сходства, много и различий. Пушкин, выражаясь сегодняшним языком, был государственником, державником, вне зависимости от своего отношения к царю. Мицкевич же, напротив, был патриотом своего, польского, народа. В поэме "Дзяды" (1823) он поведал о мученичестве польских патриотов и обличал царских сатрапов. В "Дзядах" есть примечательный пассаж:
И русский гений тихо произнес:
"…Во весь опор летит скакун лихой,
Топча людей, куда-то бурно рвется,
Сметает все, не зная, где предел.
Одним прыжком на край скалы взлетел,
Вот-вот он рухнет вниз и разобьется.
Но век прошел – стоит он, как стоял.
Так водопад из недр гранитных скат
Исторгнется и, скованный морозом,
Висит над бездной, обратившись в лед, –
Но если солнце вольности блеснет
И с Запада весна придет к России –
Что станет с водопадом тирании?"
И еще одна цитата – из послания Мицкевича "Русским друзьям": "…быть может, кто-нибудь из вас, чином, орденом обесславленный, вольную душу продал за царскую ласку и теперь у его порога отбивает поклоны. Быть может, продажным языком славит его торжество и радуется страданиям своих друзей…"
Более чем прозрачно. На вызов Мицкевича Пушкин ответил без эмоций, почти отрешенно:
Мы встретились, и были мы друзьями,
Хоть наши племена и враждовали…