Я почувствовал дыхание этой душевной мерзлоты и на лондонском симпозиуме, когда сорокалетний профессор Кингсли сделал сенсационное заявление о ненужности дальнейших математических изысканий. Они, мол, всегда несут с собой непредвиденную побочную опасность, как невинное стремление Резерфорда проникнуть в тайны атома принесло в жертву Хиросиму и Нагасаки. "Да и вообще любое достижение науки, как только оно становится применимым в массовом масштабе, - обобщил он свою мысль, - подчас приносит опасности, почти непреодолимые".
Тогда я только подивился этой духовной ограниченности, мимоходом подумав, а не рассуждал ли так же и мир, меня породивший? Но не дождался припадка, а вместе с ним и ответа на мой вопрос. Ответ пришел позже, уже в Москве, когда я прочел в газете полемику двух ученых - американца и русского. Уже другой американский профессор, не Кингсли (как заразительна эта душевная мерзлота!), утверждал, что развитие науки находится в явном противоречии с интересами человечества. Он привел почти те же аргументы и выразил все тот же страх перед неотвратимой поступью научно-технического прогресса. Русский высмеял этих интеллектуальных самоубийц. Высмеял беспощадно и умно, доказав, что каждая победа человеческого гения отзывалась благом в жизни людей.
Я читал газету, лежа на кушетке в гостиничном номере, и вторжение прошлого на этот раз не опрокинуло меня наземь. Как долго длился припадок, я не знаю, но он открыл мне еще один уголок моей родины, еще один краешек той пропасти, к какой двигались мои соплеменники. Как и ранее, то был не сон и не смутное воспоминание, а почти совершенная модель прошлого.
…Мне около тридцати, я только что назначен Вычислителем в составе экипажа новой космической экспедиции, первой за три столетия с тех пор, как были прекращены исследования космоса (я привожу цифры в земном исчислении, так как нынешняя мысль моя не в состоянии воспроизвести их иначе). Из старых хроник я узнал, что последний космический корабль не вернулся, новых уже не проектируют, изучение Вселенной приостановлено, не строят обсерваторий и не готовят астрономов. Лишь несколько старых обсерваторий и специализированных заводов-автоматов, сохранивших людей и оборудование, доживают свой век на планете во главе с учеными-энтузиастами, обучавшимися по древним кристаллическим записям. Я был в их числе, когда поступил сигнал о моем назначении на пост Вычислителя. Теперь меня иначе не называют.
- Ты не боишься, Вычислитель?
- Нет.
- Космических кораблей давно уже не строят.
- Не строят - еще не значит, что разучились строить. Наш спроектирован и построен.
- И вы нашли материалы?
- К счастью, кое-что еще сохранилось на складах. И работали не любители-одиночки. Нашлись и автоматы, и люди, умение и знания которых позволили сотворить чудо.
- Но это чудо еще не прошло испытаний.
- Мы испытаем его в полете.
Лицо моего собеседника тает в сумраке плохо освещенной обсерватории.
- Ты живой пример атавизма, - не без зависти говорит он. - Тобой движет романтика древних лет. Ты слишком поздно родился.
Я молчу. Я знаю. Сердце мое ликует.
- Корабль не вернется. Может быть, мы даже увидим твою гибель на взлете. Откажись - за отказ не осудят. Зачем спешить к смерти? Доживешь с нами, сколько положено.
- Нет.
2
Морозный сумрак превращается в пушистый морозный день. Я у Астронома, который старше меня лет на семь-восемь. Ему осталось жить всего несколько лет: у нас умирают сорокалетними.
- Ты знаешь, куда летишь, Вычислитель?
- В субпространство.
- Координаты пути?
- Я их вычислил.
- Хочу проверить тебя. Вспомни.
Я вижу образ далекой звездной системы. Видит его и Астроном, потому что образ возникает четко в белом пространстве зала.
- Найди планету.
Я вижу нечто вроде снимка Земли, сделанного из космоса советскими космонавтами. Голубые океаны. Ясные очертания материков. Знакомый контур Африки.
В ту минуту я еще не знал, что знаю теперь. - облик планеты для меня нов.
Но он манит.
Астроном улыбается.
- Зовут вселенские дали? И меня. Но я уже стар - всего три года до финиша. Таких уже не посылают в космос.
- Уже давно никого не посылают. Почему?
- Ты знаешь из кристаллических хроник, когда и как началось угасание науки. Закрылись специальные школы. Не делают кристаллов для записей. Остались считанные безумцы, вроде меня и тебя, которые копаются в научном навозе прошлого.
- И нашли жемчужину, вроде этой планеты с кислородной жизнью.
- В Совете по ликвидации научных хозяйств надо мной посмеялись. Я напомнил им о возможности встречи с иной формой разума. Мне ответили: кому нужен чужой разум, когда избыток своего тяготит. Но перед Советом мудрейших меня поддержал Навигатор.
Рядом с Астрономом в пушистом морозном облаке возникает абрис человека, геометрически скроенного из наклонных и вертикалей. Он еще выше меня. В его устремленном на меня взоре читаю: "Не задавай ненужных вопросов".
Я мысленно отвечаю, почтительно склонив голову: "Готов слушать".
- Мы - тридцатилетние - смертники, - говорит он. - Десять лет до срока - это недолго. Но одни предпочитают протянуть их, прозябая в равнодушии ко всему на свете, другие согласны посчитать завтрашний день последним, если он откроет новые горизонты. Ты из таких, и твоя работа меня устраивает. Я видел твои вычисления - они вселяют уверенность. Ты летишь.
Я все же отваживаюсь спросить:
- Триста лет уже никого не посылают в космос. Что же побудило Совет изменить традиции?
Встревоженный взгляд Астронома предупреждает: вопрос вне компетенции Вычислителя. Однако Навигатор не замечает или не хочет замечать нарушение регламента.
- Я говорил с Восьмым из Совета: он занимается ликвидацией остаточных последствий науки. Я напомнил ему об угасании нашей цивилизации, о сокращении рождаемости, близком к полному прекращению, о сорокалетнем пределе жизни, о вирусе равнодушия, убивающем все. Я спросил: что может снова разжечь угасающий костер жизни? Только молодость и силы другой планеты. Такую планету нашли астрономы, а мы, навигаторы, предлагаем проверить находку. "Разве есть еще навигаторы?" - устало спросил он. Я ответил: "Поколение за поколением передавали свои знания друг другу. Нам, последним, под тридцать - мы еще успеем вернуться".
Я мысленно представил себе этот разговор с членом Совета и, сдерживая улыбку, спрашиваю:
- И это его убедило?
- Не это. Его равнодушные глаза спрятали мысль, но я угадал ее. Он просто обрадовался возможности убрать нескольких беспокойных с планеты. Отказ мог только умножить наше число, согласие уменьшало его. А возвращения корабля, даже если мы и вернемся, он все равно не дождется.
Восьмой из Совета был учеником моего отца. Навигатор знал об этом.
- Он хочет говорить с тобой, - добавил он. - Не пугайся: вопрос уже решен. Но о моей догадке можешь упомянуть.
3
…Опять белый морозный туман - он не мешает в комнатах, как и на улице. Я вижу створки двери - высокий белый прямоугольник, перечеркнутый посредине, как рейсфедером по чертежной линейке. И слышу: чей-то бесстрастный голос предупреждает:
- Восьмой сейчас примет вас, Вычислитель.
Восьмой говорит знакомым голосом, который я уже слышал в неоднократных посылках прошлого. Он выглядит не старше меня.
- Но у меня в запаснике жизни всего один год, - говорит он, заканчивая мою мысль. - Уже появились предупреждающие сигналы.
- Какие?
- Шестое чувство. Я уже ощущаю, как истончаются кровеносные сосуды в мозгу и как нарастает давление потока крови. Это не обычное кровяное давление, а пиршество разума. Мысль словно становится быстрее и чище. Яснее ассоциации. Стройнее выводы. Потом - последняя вспышка, несколько часов наивысшего ускорения - и конец.
- Я знаю. У моего отца была такая же ночь, - просто говорю я.
Мне легко с ним, хотя ледок равнодушия холодит отношения.
- Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? - спрашивает он.
- Нет.
- Для того чтобы сказать тебе, что ты умрешь раньше меня.
- Вы забыли добавить: "быть может".
- Нет, я забыл добавить: "непременно".
Я молчу, не ощущая ни почтения, ни страха. Пусть объясняет.
- У нас уже давно не знают о космической навигации, - равнодушно говорит он. - Разучились. И строить корабли, и вычислять координаты путей. Тем более в субпространстве.
- Я вычислил.
- Не уверен в их точности, хотя, как математик, ты ученик своего отца.
- Вы тоже.
- Я был им раньше тебя и давно разучился.
- И довольны?
- Равнодушен. Большинство счетно-вычислительных устройств давно демонтировано, а кто будет в уме решать дифференциальные уравнения в частных производных? И кого заинтересуют сейчас непрерывные дроби либо числа в минус двадцатой степени? Любителей цифровых игр или чудаков вроде тебя. К счастью, их становится все меньше и меньше.
- К счастью? Потому вы и разрешили полет?
- Да. Навигатор понял. Но я сделал это и ради тебя. Познаешь наивысший взлет мысли на орбитах иных галактик.
- Спасибо, Восьмой.
- Иди. Мне только хочется, чтобы я не ошибся.