Я поднял свою койку, задумываясь при этом, нет ли в моей каюте скрытой телекамеры – все мои попытки опустить койку в рабочие часы кончались одинаково: меня куда-то вызывали. Доктора Бэбкока не было на месте, и меня выгнали с поста управления, однако я успел там немного оглядеться. Вход на пост управления был строго воспрещен для посторонних. Нашел я нашего Релятивиста в Вычислительном центре, напротив центра связи – в том самом месте, куда я и пошел бы за ним в первую очередь, если бы не желание заглянуть на пост управления. Я доложил:
– Т.П. Бартлет, связист десятого разряда, явился по Вашему приказанию.
Доктор Бэбкок резко развернулся на своем вращающемся стуле и уставился на меня. Это был крупный, ширококостный человек, весь состоявший из рук и ног; он больше смахивал на лесоруба, чем на матфизика. Думаю, это было слегка наиграно – локти на столе, неправильный язык и все такое. Дядя Стив говорил, что у Бэбкока больше научных званий, чем у большинства людей – носок.
Так вот, он уставился на меня, потом рассмеялся.
– И где ж это ты набрался таких липовых военных манер, сынок? Садись. Ты Бартлет?
Я сел.
– Да, сэр.
– Чего это вы с братцем вышли из вахтенного расписания?
– Понимаете, сэр, мой брат в больнице. Завтра там будут что-то делать с его позвоночником.
– Так почему же ты мне этого не сказал? – Я не стал отвечать, не видел смысла; я даже не был в его отделе.
– Фрик ничего мне не рассказывает. Капитан ничего мне не рассказывает, теперь и ты вот ничего мне не рассказываешь. Мне приходится таскаться на камбуз и подбирать огрызки слухов, чтобы хоть немного быть в курсе, что у нас тут происходит. А я собрался завтра с тобой поработать, ты же знаешь об этом? Знаешь?
– Нет, сэр.
– Ясное дело, не знаешь, потому что и я тоже никому ничего не рассказываю. Ну разве могут быть на корабле такие порядки! Надо было мне остаться в Вене. Мощный город. Когда-нибудь пробовал кофе с пирожными на Ринге? – Мой ответ его не интересовал. – Как бы там ни было, я собирался завтра работать с тобой и с твоим братом. Так что теперь придется сделать это сегодня. Скажи ему, чтобы приготовился.
– А что вы хотите чтобы он делал, Доктор? Его уже увезли в больницу.
– Ты только скажи ему, чтобы приготовился. Хочу калибровать вас двоих, вот что. Измерить ваш индекс ошибки.
– Сэр?
– Ты, главное, скажи ему…
Я окликнул Пэта. Мы не разговаривали с ним после завтрака, и я не знал, как он воспримет это предложение. Но Пэт уже знал.
– Хорошо, хорошо, – сказал он устало. – Они прямо сейчас устанавливают в палате свой прибор. Мама подняла такой шум, что ее пришлось отослать.
– (Слушай, Пэт, если ты не хочешь этого делать, то что бы там ни было, я так им и скажу, что ничего не выйдет. Они слишком много хотят.)
– А какая разница, – ответил он с раздражением. – Мне все равно надо каким-то образом провести ближайшие шестнадцать часов. Да и вообще может получиться, что это последний наш сеанс.
Впервые он не удержался и показал, как все это на него действует. Я торопливо сказал:
– (Не надо так говорить, Пэт. С тобой все в порядке, все будет хорошо. Ты снова будешь ходить. Да что там, ты сможешь и на лыжах кататься, если захочешь.)
– Кончай ты с этой ободрительной чушью. Я уже наслушался этого от предков больше чем достаточно. Тошнит просто.
– (Да ты послушай, Пэт…)
– Кончай, кончай. Давай лучше займемся тем, чего они от нас хотят.
– (Ну, хорошо.) – А вслух я сказал:
– Он готов, Доктор.
– Секунду. Запускайте камеру, О'Тул. – Доктор Бэбкок нажал что-то на своем столе.
– Командор Фрик?
– Да, Доктор, – ответил голос Фрика.
– Мы готовы. Вы придете?
– Тут все в порядке, – услышал я ответ своего начальника. – Сейчас идем. – Через секунду он вошел в сопровождении Анны Хорошей. Тем временем я осмотрелся. Одну из стен вычислительного центра полностью занимал компьютер, поменьше, чем в Лос-Аламосе, но не намного. Перемигивающиеся лампочки на его панелях, наверное, что-то для кого-то значили. Под прямым углом к компьютеру за пультом сидел мистер О'Тул, над пультом висел большой экран дисплея, в центре которого примерно каждую секунду появлялась яркая вспышка.
Анна без слов кивнула мне; я понял, что она на связи. Пэт сказал:
– Том, у вас там есть девушка по имени Анна Хорошей. Ее там нет поблизости?
– (Есть. А что?)
– Передай ей привет. Я знал ее в Цюрихе. Тут находится ее сестрица Бекки. – Он чуть хихикнул, что меня обрадовало. – Симпатичная девица, правда? Моди ревнует.
Бэбкок сказал Фрику.
– Скажи, чтобы они приготовились. Первый синхронизирующий прогон, с того конца.
– Скажи им, Анна.
Она кивнула. Я не понимал, зачем потребовалась вторая телепара, если они могут переговариваться через нас с Пэтом. Скоро я понял: мы с Пэтом были слишком заняты.
Пэт выдавал тикающие звуки, как часы, а мне было ведено их повторять. При каждом моем тике на дисплее появлялась вспышка. Бэбкок наблюдал за дисплеем, потом он развернул его так, чтобы мне не было видно, и прикрепил микрофон к моей гортани.
– Снова.
Пэт сказал:
– Внимание… – и опять начал тикать. Я старался как мог, чтобы тикать с ним одновременно, но выглядело это, конечно, до крайности глупо. Я услышал, как Бэбкок тихо произнес:
– Это снимает обратную связь и задержку из-за конечности скорости звука. Жаль, что мы не можем получше измерить скорость передачи сигнала. По нервным синапсам.
Фрик сказал.
– А с Деверо ты говорил?
Я продолжал тикать.
– А теперь прогон в другую сторону, – сказал Бэбкок, надевая на меня наушники. Я сразу же услышал тиканье вроде того, какое издавал Пэт. – Вы, молодой человек, слушаете сейчас спектральный метроном, ритм которого задается монохроматическим светом. Он был синхронизирован с тем, который использует ваш брат. А теперь – тикайте ему.
Я начал тикать. Занятие это прямо гипнотизировало; легче было войти в ритм и тикать вместе с метрономом, чем выбиться из этого ритма. Не обращать на него внимания было невозможно. Меня стало клонить в сон, но я продолжал тикать; остановиться я просто не мог.
– Конец прогона, – возвестил Бэбкок. Тиканье прекратилось, я снял наушники и потер свои уши.
– Доктор Бэбкок?
– А?
– А как Вы сможете отличить один тик от другого?
– Что? Ты – конечно, не сможешь, а О'Тул – сможет. У него все снято на пленку. То же самое и на другом конце. Да ты не бери в голову, главное – старайся оставаться в ритме.
Вся эта ерунда продолжалась еще больше часа; иногда передавал Пэт, иногда – я. В конце концов О'Тул поднял глаза и сказал.
– Усталость начинает все портить, Доктор. Вторые производные быстро растут.
– О'кэй, тогда кончаем, – объявил Бэбкок. Он повернулся ко мне. – Можете поблагодарить от моего имени своего брата и объявить ему о конце связи.
Командор Фрик и Анна вышли, а я остался. Через некоторое время доктор Бэбкок поднял глаза и сказал:
– Можешь идти, парень. Спасибо.
– Доктор Бэбкок?
– А? Чего тебе?
– Не могли бы Вы рассказать мне, зачем все это?
На лице его появилось изумление, затем он сказал:
– Прости, пожалуйста, я отвык от людей, все с приборами; я забыл. Хорошо, садись. Вот для этого-то вас, телепатов, и взяли на корабль: для исследования природы времени.
Я посмотрел на него с недоверием.
– Сэр? Я думал, мы здесь для того, чтобы сообщать о планетах, которые мы надеемся обнаружить.
– А, это… Ну, наверное, и это тоже, но только исследование времени значительно важнее. Людей и так чересчур много, зачем еще новые колонии? Математик может решить проблему народонаселения в одно мгновение – просто перестрелять всех через одного.
Мистер О'Тул встал, не глядя на нас.
– За что я люблю Вас, шеф, так это за доброту и великодушие.
– Там, на галерке, потише, пожалуйста. Так вот, сегодня, сынок, мы пытались узнать, сколько сейчас времени.
Видимо, все мое непонимание отразилось на лице, так как он продолжал:
– Да, конечно, мы знаем, сколько сейчас времени, но установить это очень нелегко. Видишь эту штуку? – Он указал на экран дисплея, неустанно тикавший каждую секунду. – Это Гринвичское время, принятое по радио с поправкой на относительную скорость и ускорение. Затем есть другое время, которое ты слышал в наушниках; по этому времени живет корабль. И есть еще то время, которое ты получаешь от своего брата и передаешь нам. Мы пытаемся сравнить все три времени: трудности появляются из-за необходимости включать в цепь людей; если десять секунд – малое время для нервной системы, микросекунда – вполне измеримое и длительное время в физике. Обычная радарная система делит микросекунду с той же легкостью, как ты – фунт масла. Поэтому мы используем много прогонов, чтобы попытаться как-то скомпенсировать свое незнание.
– Понятно, но что Вы надеетесь обнаружить?
– Если бы я "надеялся", я бы сейчас этим не занимался. Но можно выразить это так: мы пытаемся узнать, что значит слово "одновременно".
Мистер О'Тул поднял глаза от своего пульта.
– Если оно вообще что-нибудь значит.
Мистер Бэбкок искоса взглянул на него.